Глава 7

Горный козел

       Мы выбежали из землянки. Грохот и гул нарастали. Мне казалось – мир рушится. Питамакан мчался прочь от реки, на юг, не успели мы пробежать и двухсот ша­гов, как шум внезапно стих. Задыхаясь, мы остановились, и я с трудом мог выговорить:
      – Что случилось?
      – Как! Разве ты не знаешь? – удивился Питама­кан. – Вон с той горы сорвалась огромная ледяная глыба и понеслась в долину. Деревья, камни – все сметала она на своем пути. Я думал, что она сметет и наш дом.
      Питамакану очень хотелось пойти на место обва­ла, но я убеждал его остаться дома и работать, пока мы не сделаем все нужные нам вещи.
      Одну из шкур лося мы давно уже вымачивали в реке, чтобы затем легче было очистить ее от шерсти. Мы притащили ее в землянку и, положив на гладкое твердое бревно, стали скоблить тяжелым ребром лося, заменявшим нож. Край ребра мы заострили, но все-таки он был недостаточно острым, и нам приходилось изо всех сил на него надавливать, чтобы отделить воло­сы от кожи. Работая поочередно, мы только к концу дня сняли шерсть со шкуры.
      Шкуру мы разрезали на две части. Одну мы высу­шили, из другой вырезали ремни для лыж. Скучная это была работа, так как мы не имели никаких инструмен­тов, кроме ножей из обсидиана. Когда половина шкуры высохла, я долго втирал в нее мозг и печень лося, затем свернул ее и отложил в сторону дня на два, чтобы клей­кость исчезла. Через два дня я ее вымыл, высушил и долго тер и скреб. Наконец мы получили большой ку­сок выдубленной кожи. Ее должно было хватить на че­тыре пары мокасин.
      Мокасины мы с Питамаканом сделали очень боль­шие, так как ноги мы обертывали кроличьими шкурка­ми и на них натягивали обувь. Вместо иголки мы поль­зовались шилом, сделанным из кости лося; нитки мы заменяли сухожилиями.
      «О-уам» («похоже на яйцо») – так черноногие назы­вают лыжи. Но я не берусь определить, на что походи­ли наши лыжи. Ободья мы сделали из березы, и ни одна лыжа не походила на другую – все четверо были разной формы. Как посмеялся бы над нашими изделия­ми индеец любого из племен, живших в лесах! Соплемен­ники Питамакана и другие индейцы прерий не пользо­вались лыжами, а я никогда не видел ни одной пары. Мы оба знали о них только понаслышке и, право же, неплохо справились с непривычной работой. Лыжи наши вышли тяжелые и неуклюжие, но вполне пригод­ные для ходьбы по глубокому снегу. Они погружались в снег только на несколько сантиметров.
      Когда у нас готовы были мокасины и лыжи, подня­лась метель, непрекращавшаяся двое суток. Мы понево­ле отказались от охоты. Эти два дня мы занимались улуч­шением нашего жилья, построили очаг из тяжелых кам­ней, которые согревали хижину, когда мы ложились спать.
      Вход мы завесили шкурой лося, но пришлось оста­вить щель, в которую проходил холодный воздух, – иначе не было бы тяги. Мы мерзли, пока я не вспомнил, что манданы ставят в своих землянках заслоны между дверью и костром, чтобы холодный воздух поднимался к крыше.
      Мы тотчас же сделали заслон из жердей и присели на постель у костра. Теперь из двери не дуло, и в зем­лянке стало теплее. Однако по ночам, когда угасал ко­стер и остывали камни, мы должны были вставать и подбрасывать хворост, чтобы не мерзнуть. Если мы хо­тели спать не просыпаясь, следовало позаботиться о теплых одеялах. Питамакан заявил, что здесь в горах водится белая горная коза с густой шерстью и шкура этой козы толще и теплее, чем шкура бизона.
      На третье утро метель улеглась, и я предложил идти в горы охотиться на коз, но приятель мой наотрез отка­зался.
      – Сегодня мы не пойдем на охоту, – заявил он. – Мне приснился дурной сон: медведь меня терзал когтя­ми, а козел вонзил мне в бок острые рога. Быть может, этот сон предвещает несчастье. А может быть, я не дол­жен спать на медвежьей шкуре. С тех пор, как мы на ней спим, мне часто снятся дурные сны.
      – А я ничего во сне не вижу! – воскликнул я.
      – Больше я не буду спать на этой шкуре, – реши­тельно сказал Питамакан.
      – О, сны никогда ничего не предвещают, напрасно ты обращаешь на них внимание, – отозвался я. – Бе­лые не верят в сны.
      – Пусть белые не верят, а мой народ верит, и я буду верить, – очень серьезно заявил Питамакан. – Во сне мы узнаем, что мы можем и чего не можем делать. Не говори со мной о снах, если не хочешь причинить мне зло.
      Мне очень хотелось рассеять суеверие Питамакана, но он был крайне упрям, и я не стал с ним спорить, зная, что спор может привести к ссоре.
      К счастью, он видел во сне только медведя и козла; следовательно, мы могли охотиться на других живот­ных. Надев лыжи, мы побежали расставлять западни. Для куниц мы сделали небольшие западни, затем по­шли к верховьям реки посмотреть на тушу медведя и убитого мною лося. Нашли мы только два скелета; ко­сти были почти дочиста обглоданы росомахами, рыся­ми и горными львами. Здесь мы устроили две большие западни, тяжелые брусья которых подперли старыми бревнами. Из такой западни не вырвался бы и самый крупный хищник, если бы пошел на приманку.
      Когда мы покончили с этим делом, спустились су­мерки, и мы поспешили домой. На снегу мы видели от­печатки копыт оленей и лосей, но у нас не было време­ни выслеживать дичь. Не успели мы войти в хижину, как снова поднялась метель, но это было нам наруку. Чем больше снегу, тем лучше: копытные животные не смогут от нас ускользнуть, и мы будем выбирать самых жирных.
      Много снегу выпало в ту ночь, и на следующий день нам пригодились лыжи. Ярко светило солнце; Питама­кан не видел дурных снов, и мы пошли на охоту за ко­зами. Поднявшись на склон горы против нашей хижи­ны, мы добрались до выступа, откуда видна была доли­на, где мы жили. У самой вершины горы, очень крутой и высокой, начиналось ледяное поле, обрывавшееся у края скалы, с которой несколько дней назад сорвалась снежная лавина.
      Стоя на выступе, Питамакан повернулся лицом к во­стоку и указал мне на горный хребет, покрытый снегом. Темными были только отвесные скалы, на которых не лежал снег.
      – Там, в горах, снег глубже, чем в долине, – ска­зал Питамакан.
      С тоской смотрел он на стену из камня и снега, от­делявшую нас от равнин и родного народа. Но он ни слова не сказал о своей тоске; я тоже молчал. Я, ка­жется, отдал бы все на свете, только бы вернуться к дяде, в форт Бентон. Правда, у нас была теперь теплая хижина, было мясо, оружие, лыжи, но будущее наше представлялось мне туманным. Кто знает, вернемся ли мы когда-нибудь к берегам Миссури? Казалось, сама природа восстала против нас.
      Питамакан коснулся моего плеча и прервал мои размышления.
      – Здесь, на склонах этой горы, я не вижу козьих троп, – сказал он. – Но посмотри на соседнюю гору. Там на выступах как будто виднеются следы.
      Да, на сверкающем снегу видны были узкие тропки, тянувшиеся между соснами. Но животных, проложив­ших эти тропы, мы не могли разглядеть. Они были поч­ти такие же белые, как и снег, и мы увидели бы их лишь в том случае, если бы они стояли на фоне темных сосен или скал. Расстояние между двумя горами было не больше полутора километров, но разделяло их глу­бокое ущелье, и нам пришлось спуститься к реке и пой­ти в обход.
      Путь наш лежал мимо трех западней, расставленных неподалеку от реки. В первой мы нашли большую ку­ницу с густым темным мехом, вторая оказалась нетро­нутой. Куницу мы вытащили из-под упавшего бруса и повесили на ветку дерева. Приближаясь к третьей за­падне, мы еще издали увидели, что нас ждет добыча. Мы ускорили шаги.
      – Попалась рысь, – предположил я.
      – Росомаха, – высказал свою догадку Питамакан.
      Мы оба ошиблись. В западню попал горный лев; тяжелая перекладина раздробила ему шейные позвон­ки. Черноногие, а также племена кроу и большебрюхие высоко ценили шкуру горного льва; ею они накрывали седла. Мы знали, что можем обменять эту шкуру на че­тырех лошадей и считали себя богачами. Оставив льва в западне, мы стали взбираться на гору.
      Сначала подъем показался нам легким, но чем даль­ше, тем труднее становилось идти. Выйдя из лесу, мы стали карабкаться по крутому склону. Здесь лыжи не могли нам пригодиться; мы их сняли и, проваливаясь по колено в снег, брели от выступа к выступу. Стара­тельно обходили мы заросли низкорослых сосен: там, между этими соснами, намело столько снегу, что мы увязли бы по уши.
      Хотя мороз был лютый, мы обливались потом, но стоило нам остановиться, чтобы перевести дух, мы тотчас же начинали дрожать. Не раз подумывал я о том, чтобы отказаться от охоты, но мысль о теплых козьих шкурах, казалось, удесятеряла мои силы.
      О, как завидовал я в тот день птицам! Ворона Клар­ка, которая отличается неприятным, хриплым голосом, пролетела над моей головой и, спустившись на ветку сосны, стала выклевывать зерна из большой шишки.
      «О, если бы могли мы летать, как она! – думал я. – Как быстро добрались бы мы до горных коз!»
      Как это ни странно, но здесь, среди холодных, не­приступных скал, птиц было больше, чем внизу, в до­лине, покрытой лесом. Стаями кружились около нас ма­ленькие певчие птички. Я не знал, как они называются. Лишь много лет спустя один натуралист сказал мне, что это были зяблики с серыми хохолками – северные птицы, которые любят холод и метель.
      Видели мы также птармиганов – маленьких бело­снежных птичек из рода тетеревов. Глазки, клюв и лап­ки у них черные. Они никогда не спускаются в долину и круглый год живут на склонах высоких гор. Оперение у них густое, и даже лапки до самых пальцев покрыты перьями. В сильные морозы они не садятся на ветви карликовых сосен, а ныряют в рыхлый снег, прорывают туннели и сидят под снегом. Эти птицы оказались не пугливыми: они подпускали нас к себе шагов на во­семь-десять и тогда только улетали или убегали. Иные, посмелее, задирали хвостики, когда мы подходили близ­ко, и даже делали вид, будто хотят на нас напасть.
      Наконец мы поднялись на длинный и широкий вы­ступ, обрывавшийся в пропасть. Дальше, за пропастью, тянулся следующий выступ, являвшийся как бы про­должением первого. И там, у подножия скалы, увидели мы горною козла. Козел был большой и старый, он сидел на льду, как сидят собаки, и в этой позе, столь непривычной для травоядного животного, было что-то странное. Нам стало жутко: мы никогда не видели та­кого диковинного козла. Морда у него была длинная, с огромной бородой; голова, казалось, вросла в плечи. Передние ноги его были гораздо длиннее задних, их по­крывала длинная шерсть, и можно было подумать, что на нем надеты панталоны с бахромой. Над плечами шерсть его поднималась сантиметров на двадцать. Хвост – короткий – был так густо покрыт волосами, что походил на толстую дубинку. Рога, полукруглые, черные, загнуты были назад и казались слишком ма­ленькими для такого крупного животного; по форме они напоминали серп. Питамакан разглядывал козла с таким же любопытством, как и я.
      – Что с ним приключилось? – задал он мне во­прос. – Не болен ли он?
      – Вид у него такой, словно он о чем-то грустит, – отозвался я.
      И в самом деле, вид у козла был сумрачный. Свесив голову на грудь, он тоскливо смотрел вниз, в долину, как будто на нем тяжким бременем лежали все горе­сти земные. Заинтересовавшись козлом, мы не сразу заметили его собратьев, разместившихся на небольших выступах над его головой. Насчитали мы тринадцать коз и козлов: одни лежали, другие стояли на снегу. Один старый козел лежал под ветвями карликовой сосны; из­редка поднимал он голову, набивал рот длинными игла­ми и медленно их пережевывал. Мы не понимали, почему стадо не обратилось в бегство. Неужели животные нас не заметили?
      – Подойдем к самому краю пропасти и посмотрим, как перебраться на следующий выступ, – предложил Питамакан.
      Сделав несколько шагов, мы убедились, что козы дав­ным-давно нас увидели. Две или три посматривали на нас с любопытством, старый козел, восседавший над пропа­стью, глянул разок в нашу сторону и снова погрузился в мрачные размышления. Остальные не обратили на нас ни малейшего внимания: они никогда не видели человека.
      Подойдя к пропасти, мы убедились, что должны вска­рабкаться на широкий выступ, находившийся на высоте пятидесяти метров от нас, пройти по этому выступу над пропастью, а затем спуститься к козам.
      Никогда не забуду я этого подъема! Снег был глу­бокий, но мы сняли лыжи и, пользуясь ими, как лопа­тами, прокладывали шаг за шагом дорогу. Иногда снег осыпался под нашими ногами, и мы скатывались на не­сколько шагов вниз. Один раз Питамакан был с голо­вой засыпан снегом, и мне пришлось его откапывать. Он уже задыхался, когда я его откопал.
      Добравшись до выступа, мы надели лыжи, но снова сняли их, когда начали спускаться по склону. Спуск оказался легким, так как гора обрывалась вниз усту­пами, и на каждом уступе мы делали передышку. При­близившись к широкому выступу, на котором находи­лись козы, мы натянули тетивы луков. Я, как плохой стрелок, оставил себе только одну стрелу, а остальные четыре были у Питамакана.
      Мы вступили на тропу, проложенную козами и тя­нувшуюся вдоль выступа, который имел в ширину от двадцати до тридцати шагов. Кое-где преграждали нам путь карликовые сосны и можжевельник и заслоняли от нас коз.
      Обойдя заросли, мы чуть было не налетели на боль­шого козла. Когда он нас заметил, шерсть на его спи­не поднялась дыбом, и он двинулся нам навстречу. Шел он, опустив голову и словно приплясывая, а мы, уви­дев его, и удивились и испугались. При виде этих ост­рых черных рогов мороз пробегал по коже.
      – Сверни с тропинки! Беги направо! – крикнул, толкая меня, Питамакан. – А я побегу налево!
      Конечно, бежать мы не могли. Свернув с тропы, мы шли вперевалку, проваливаясь в снег. Но козел не спе­шил, и мы успели отойти на несколько шагов от тропы.
      Поровнявшись с нами, он остановился, словно раз­мышляя, что теперь делать. Но Питамакан не тратил времени на размышления. Он выстрелил и не промах­нулся. Старый козел подпрыгнул и мотнул головой; вид у него был жалкий и глупо удивленный; потом он тяжело упал на снег. Мы добрались до тропинки и ос­мотрели добычу, такой густой длинной шерсти я не ви­дел ни на одном животном. На голове, там, где начи­нались острые рога, я заметил черные наросты, похожие на большие бородавки.
      – Понюхай их! – сказал Питамакан.
      Я понюхал и почувствовал острый запах мускуса. Питамакан вытащил стрелу; должно быть, она прон­зила сердце козла. Потом мы решили подойти ближе к стаду и убить еще несколько животных. Мы нуждались в теплых одеялах и хотели раздобыть четыре большие шкуры или пять маленьких.
      – Что же ты стоишь? – спросил я, видя, что Пита­макан не двигается. – Иди вперед!
      Он поднял руку и как будто прослушивался. Глаза его расширились от страха.
      – Что с тобой?!
      Он не отвечал и тревожно посматривал по сторонам. Вдруг я услышал слабый, издалека доносившийся гул. По-видимому, этот гул и встревожил Питамакана. Мы взглянули на вершину горы, окинули взглядом ближайшие склоны, но, казалось, нигде не было снежного обвала.
      Гул становился протяжнее и громче, нарастал с каждой секундой, а мы дрожали от страха, не понимая причины этого странного явления.
      Мы прислушивались. Страшный гул доносился, каза­лось, со всех сторон.
      – Бежим! – крикнул Питамакан. – Бежим отсюда!

Оглавление - Глава 8