Глава 23

Пикуни приходят в форт

— Вставай! — скомандовала Нэтаки, схватив меня за руку и едва не стащив с постели. — Вставай! Так хорошо на дворе!

— Зачем ты меня разбудила? — спросил я. — Мне снился такой хороший сон.

— Конечно, хороший, и ты еще вдобавок разговаривал во сне. Поэтому я тебя и разбудила. Я не хочу, чтобы она тебе снилась. Скажи скорее, что за сон ты видел и что она тебе сказала.

— Ну, раз ты настаиваешь... она сказала, она сказала, она сказала...

— Ну, скорей! Что она сказала?

— Она сказала: «Пора вставать и умываться. Я уже приготовила тебе завтрак, и мы сегодня едем на охоту».

— Ах, как он умеет лгать! — воскликнула она, поворачиваясь к Женщине Кроу. — Совсем не я ему снилась; ведь он разговаривал на своем языке.

Я настаивал на том, что говорю правду.

— Во-первых, — говорил я, — есть только одна «она» — это ты. А если бы и была другая, то ее тень не могла бы добраться сюда, чтобы посетить меня во сне, так как она не смогла бы найти дорогу.

Это рассуждение показалась убедительным и прекратило спор. Утро выдалось в самом деле прелестное. Ночью ударил сильный мороз, на траве в тени форта еще лежал белый иней, но солнце светило в чистом небе, дул теплый юго-западный ветер — все предвещало превосходный осенний день.

Мы позавтракали, оседлали лошадей и поехали, переправившись через реку, вверх по склону долины и дальше в прерию. Нэтаки запела одну из песен женщин своего племени.

— Тише! — сказал я ей. — Так не охотятся. Ты распугаешь всю дичь.

— А я этого не боюсь, — возразила она. — Не все равно? У нас еще есть сушеное мясо. Я не могу не петь. Такое великолепное утро просто заставляет меня петь.

Действительно, не все ли равно. Я радовался, видя ее такой счастливой, видя как искрятся ее глаза, слыша ее смех и пение. Пасшаяся невдалеке группа антилоп умчалась от нас через гребень, из соседней лощины выбежало небольшое стадо бизонов и понеслось галопом на запад. Показался одинокий койот, он сел на задние лапы и уставился на нас.

— Хайя, братец, — сказала Нэтаки, обращаясь к нему, — ты тоже счастлив? Конечно, счастлив, — продолжала она, — мех у него густой и теплый, он не боится приближающихся холодов, а еды у него вдоволь, всегда вдоволь. Часть добычи он убивает сам, а кроме того, всегда может полакомиться остатками животных, убитых его большими родственниками. Старик наградил его и волка большой сообразительностью.

Мы все ехали вперед без цели по прерии, разговаривая и смеясь. Мы чувствовали себя счастливыми, очень счастливыми, как и полагается двум молодым людям, которые любят друг друга и не знают никакой заботы. Часто, взобравшись на какую-нибудь небольшую возвышенность, мы слезали с лошадей и пускали их пастись, пока я курил и осматривал местность в подзорную трубу. Нэтаки тоже любила наблюдать за животными в трубу, смотреть, как они отдыхают или щиплют траву, как прыгают, скачут и гоняются друг за другом от избытка сил. У меня была хотя и старая, но сильная труба, в нее удавалось даже разглядеть мертвые старые кратеры и темные провалы на поверхности луны. Но мне ни разу не удалось уговорить Нэтаки навести трубу на этот объект. Она считала ночное светило не мертвым старым небесным телом, а реальной священной особой — женой Солнца, которую глаза смертных не должны рассматривать и изучать.

Во второй половине дня мы решили, что пора уже добыть мясо и возвращаться домой. Только мы собрались сесть на лошадей и поехать по направлению к лощине на запад от нас, где паслось несколько бизонов, как увидели далеко на севере столбы поднимающейся пыли и поближе несколько небольших групп бизонов, разбегающихся в разные стороны, но преимущественно по направлению к нам. Несколько мгновений спустя появились всадники, а позади них на верху длинного гребня показалась колонна верховых и лошадей без всадников.

— Ага! — сказал я, — пе-куа-ни идут в форт.

— Моя мать здесь. Поедем, встретим их, — предложила Нэтаки.

Несколько напуганных бизонов бежали почти по прямой к месту, где мы стояли. Я велел ей отвести лошадей назад, где их не будет видно, а сам спустился вниз, чтобы видеть поверх гребня, что делается. Вскоре тридцать или сорок бизонов приблизились уже на расстояние выстрела. Я прицелился в большую корову и первым выстрелом перебил ей левую переднюю ногу. Корова тотчас же отстала от остальных, а второй выстрел уложил ее. Корова оказалась очень жирной, а шкура отличного качества; может быть, не совеем полномерная, но очень темная и блестящая.

Я собирался разрезать спину животного, намереваясь взять только филей и язык, но подошла Нэтаки и настояла, чтобы я снял шкуру как полагается, с головой и хвостом. Она хотела, чтобы я разделал все мясо и забрал его.

— Мы дадим шкуру моей матери, — сказала она, — и попросим ее уложить в нее мясо для нас.

Конечно, я сделал так, как мне было велено. Разделка туши заняла некоторое время. Пока я работал, Нэтаки поднялась на вершину гребня, но скоро вернулась и сообщила, что племя ставит палатки недалеко от того места, где мы их увидали, и что хорошо бы остаться и переночевать с ними.

— Ладно, — ответил я, — мы поедем туда и остановимся у Хорькового Хвоста. Возьмем немного мяса, а остальную часть туши и шкуру оставим твоей матери, чтобы она забрала все завтра утром.

Но оказалось, что так сделать нельзя.

— Или волки сожрут все мясо ночью, — возразила Нэтаки, — или кто-нибудь найдет и заберет его рано утром. Нет, мы должны уложить его и отвезти в лагерь.

Я набросил шкуру на лошадь Нэтаки, покрыв коня целиком, вместе с седлом, от головы до хвоста. Затем повесил большую часть мяса поперек седла и накрыл все, завернув и сложив несколько раз шкуру. Остаток мяса я уложил в два больших мешка и привязал позади своего седла. Затем я помог Нэтаки взобраться и усесться на верху вьюка. Когда я сел на свою лошадь, мы направились к лагерю и въехали в него по тропке между палатками. Со всех сторон нас встречали радостными приветствиями и улыбками, слышались шутки о молодой паре охотников. Мы слезли с лошадей перед палаткой Хорькового Хвоста. Моя добрая теща выбежала навстречу дочери; они нежно обнялись и поцеловались. Теща все повторяла:

— Моя дочь! Моя дочь! Приехала!

Добрая женщина улыбалась, глядя на меня, но не поздоровалась со мной. Даже то, что она находилась близко от меня, не говоря уже о том, что она мне улыбалась, было нарушением строгого правила этикета черноногих, о котором я уже говорил: теща и зять никогда не должны встречаться и разговаривать друг с другом. Что касается меня, то я нарушил это приличие при первом удобном случае. Я подошел к теще, когда ей некуда было уйти и она не могла не выслушать меня, и сказал ей, что у нас все будет совсем по-иному, так как у белых нет такого обычая.

— Где бы мы ни оказались, — продолжал я, — вы должны приходить к нам и жить с нами, когда захотите, а я буду входить туда, где вы находитесь, если обстоятельства этого потребуют.

Я уверен, что ей приятно было это слышать, так же как и Нэтаки. С течением времени моя теща привыкла в общем к новому порядку вещей, но всегда старалась уклониться от прямого обращения ко мне. Часто, когда я спрашивал ее о чем-нибудь, она поворачивалась к дочери и говорила:

— Скажи ему, что случилось это так и т. д.
Оглавление - Глава 24