Глава 20

Нападение на охотников

Дня через два наш лагерь перешел на реку Марайас, в долину против устья Блэк-Кули. Вдоль реки везде в изобилии росли ягоды ирги (канадской рябины), и женщины собирали их очень много для сушки на зиму. Эштон еще ни разу не стрелял из своего нового ружья, и однажды днем я уговорил его отправиться на охоту. Мне с трудом удалось вытащить его из дому. По-видимому, его ничто не интересовало, и большую часть времени он проводил на своем ложе и все курил, курил, рассеянно набивал трубку и опять курил. Женщины были правы. Никогда не Смеется жестоко горевал о чем-то. Я хотел бы найти какой-нибудь способ заставить его забыть об этом неизвестном мне горе.

Мы сели на лошадей, переехали через реку и направились на север, держась поближе к лощине Блэк-Кули, чтобы иногда наведываться в нее. Дичи встречалось не очень много, так как охотники отогнали большую часть стад к холмам Суитграсс-Хиллс. Но все же тут и там нам попадались антилопы и небольшие группы бизонов, иногда отдельные старые самцы. Мы отъехали на пять-шесть миль и спустились в лощину, чтобы напоить лошадей из лужи, которую увидели внизу. Лужа представляла собой узкую полоску воды длинной ярдов в пятьдесят. Меня удивило, что многие из окаймлявших восточную сторону лужи ив срезаны бобрами. На западной стороне лужи поднимался глиняный откос в двадцать-тридцать футов длиной, доходивший до обрыва, у основания которого виднелась глубокая темная низкая пещера, где жили бобры. Судя по различной величине следов, здесь жило целое семейство. Никогда, ни раньше, ни позже, я не находил этих животных в таком месте. Между этой лужей и рекой, находившейся в нескольких милях оттуда, воды не было. Лужа казалась недостаточно глубокой, чтобы покрывать бобров. Но что самое необычное — они жили в пещере, вход в которую находился на некотором расстоянии от лужи и выше ее. Неподалеку валялись три или четыре старых жерди от палатки. Я попытался промерить жердью глубину пещеры, но это мне не удалось. Я все же установил, что свод спускается постепенно к полу так низко, что в самую глубину не может пролезть зверь крупнее лисицы. А лисица, даже крупная рыжая, будет долго ходить голодная, прежде чем рискнет попробовать бобрового мяса.

Перед спуском в лощину мы видели нескольких бизонов, пасшихся на противоположной стороне. Пока мы бродили около лужи, они появились на верху склона, перешли на рысь и наконец в галоп, спеша к воде.

— Ну-ка, — сказал я Эштону, — испробуйте свое ружье. Подстрелите вон ту молодую корову, третью от головного бизона.

Ярдах в ста от нас бизоны повернули, чтобы попасть на дно лощины выше обрывистого места. Когда намеченное животное оказалось к нам боком, Эштон взбросил ружье и мгновенно, почти не прицеливаясь, всадил бизону пулю как раз в нужное место, у лопатки. Кровь хлынула из ноздрей бизона почти одновременно со звуком выстрела; он пробежал галопом небольшое расстояние, внезапно остановился и опустился на землю.

— Отличный выстрел, — заметил я. — Очевидно, вам уже раньше приходилось иметь дело с ружьем.

— Да, — сказал он, — я много стрелял в свое время в горах Адирондак, в Мэне и Новой Шотландии.

Мы повели наших лошадей к упавшему бизону; я выпустил кровь и начал вырезать филей. Эштон, стоя рядом, смотрел, как я это делаю.

— Больше не буду убивать их, — сказал он скорее себе самому, чем мне, — как-то нехорошо отнимать жизнь у такого великолепного животного.

— Ну, — заметил я, — у нас в палатке нет ни куска свежего мяса. Не знаю, что бы сказали наши женщины, если бы мы вернулись без мяса.

— Конечно, — согласился он, — мы должны есть. Но мне не хочется убивать этих благородных животных. Я что-то совсем потерял удовольствие от охоты. Я теперь буду давать на время свое ружье кому-нибудь из индейцев, и он доставит нам мою долю мяса. Думаю, это можно устроить?

Я ответил, что, вероятно, он сможет договориться о чем-нибудь в этом духе. Но я не сказал ему, что позабочусь о том, чтобы он отправился на охоту и сам достал мяса, я хотел расшевелить его, пробудить ото сна, в который он погружен. Нет ничего лучшего для душевного покоя, как избыток утомительной работы или физических упражнений.

Когда мы вернулись домой с филеем, языком и некоторыми другими частями туши, которые я вырезал и поспешно засунул в мешок, специально для них захваченный, я подробно рассказал про отличный выстрел моего друга. Женщины очень хвалили его; я переводил все, что они говорили, а Женщина Кроу сказала ему, что не будь она, так сказать, его мать, она охотно стала бы его женой, так как тогда она бы, наверное, получала в изобилии мясо и шкуры. Эштон улыбнулся, но ничего не ответил.

На ужин в тот вечер нам подали блюдо, на которое друг мой косился, как когда-то косился и я, увидев его в первый раз. Но потом, отведав его, он съел все и оглянулся кругом, не дадут ли еще, как когда-то оглядывался и я. В мешочке среди прочего я привез несколько футов кишок, которые были покрыты мягким белоснежным салом. Нэтаки основательно промыла их, а затем, вывернув так, чтобы нежное сало оказалось внутри, начинила мелкоизрубленным мясом почечной части. Прочно завязав оба конца длинной, похожей на колбасу заготовки, она положила ее жариться на угли. Чтобы колбаса не пригорела, Нэтаки все время переворачивала и передвигала ее. После двадцатиминутного поджаривания на углях колбасу на пять или десять минут опустили в котелок с кипящей водой. Теперь ее можно было подавать. По моему мнению и по мнению всех, кто пробовал это блюдо, такой способ приготовления мяса лучше всех других, так как в прочно завязанной кишке сохраняются все соки. Черноногие называют это блюдо кишка-кроу, так как приготовлению его они научились от этого племени. Остается только какому-нибудь предприимчивому городскому ресторатору дать блюду английское название и открыть заведение, где это блюдо будет главным в меню. Ручаюсь, что любители вкусно поесть начнут сбегаться к нему толпами со всего города.

Одним или двумя днями позже, продолжая приводить в исполнение свой план — заставлять Эштона чаще выезжать, я сделал вид, что заболел, а Нэтаки сказала ему (я служил переводчиком), что мясо все кончилось и если он не отправится на охоту и не убьет какую-нибудь дичь, то нам придется лечь спать голодными. Он обратился ко мне, чтобы я нашел ему замену, предлагая дать ружье и патроны и заплатить охотнику, и Нэтаки отправилась искать кого-нибудь. Но я объяснил ей, что нужно делать, и она скоро вернулась с выражением крайнего огорчения на лице и сообщила, что нельзя никого найти: все, кто могли бы пойти, уже отправились охотиться.

— Ну что ж, — сказал наш друг, — раз так, то мне нет нужды ехать на охоту. Я куплю мяса у них, когда они вернутся.

Я подумал, что мой маленький план в конце концов провалится, но Нэтаки пришла на помощь, как только я сказал ей, что Эштон решил сделать.

— Скажи ему, — заявила она, — я никогда не думала, что он хочет опозорить наш дом. Если он купит мясо, весь лагерь будет смеяться и издеваться надо мной, говорить, что у меня муж бездельник, не может даже настрелять дичи, чтобы снабдить мясом свой дом. Другу приходится покупать мясо, чтобы все они не голодали.

Услышав это, Эштон тотчас же вскочил на ноги.

— Где моя лошадь? — спросил он. — Если они так смотрят на это, то я, конечно, должен отправиться на охоту. Пошлите за лошадью.

Я проводил его и моего друга Хорьковый Хвост, посоветовав ему сделать большой крюк, чтобы на это потребовался целый день. И действительно, день охоты получился у них долгий; вернулись они после захода солнца. Я также попросил индейца потерять пистоны — в таком месте, где он без труда снова найдет их. Эштону пришлось стрелять дичь самому, и они привезли очень много мяса. Эштон очень устал, ему хотелось есть и пить, и в этот вечер, вместо того чтобы курить без конца, он только один раз набил трубку после ужина и лег спать. С этого дня в течение некоторого периода ему пришлось взять на себя всю охоту. Я то болел, то ушибал ногу, то у меня пропадала лошадь — выезжать на охоту я не мог. И просто поразительно, сколько у нас уходило мяса: Нэтаки каждый день уносила его целые груды и раздавала в лагере нуждающимся, вдовам и другим, у кого некому было охотиться. Но я не сидел в лагере. Как только Эштон и его товарищи по охоте Хорьковый Хвост или кто-нибудь другой уезжали, я уходил по ягоды вместе с женщинами или же седлал с Нэтаки лошадей и отправлялся с ней на прогулку куда-нибудь в сторону, противоположную той, куда отправились охотники. Но хотя теперь у Эштона было много дела, он, как мне казалось, не становился веселее. Все же положение изменилось к лучшему, так как у него оставалось меньше времени раздумывать: обычно в восемь или девять часов он уже крепко спал.

Дважды лагерь переходил на новые места, оба раза на несколько миль ниже по течению реки. Сезон ягод почти прошел, и женщины начали поговаривать о возвращении в Форт-Бентон; они уже собрали и насушили достаточно ягод. Мы находились в отъезде почти шесть недель, и я тоже собирался вернуться, так как был уверен, что Ягода уже там и ждет нас. В один из вечеров мы обсудили положение и решили отправиться домой через день. Было ли предопределено судьбой, чтобы я утром перед нашим отправлением послал Эштона в последний раз на охоту? Если бы я этого не сделал... но я послал его. Со временем вы узнаете, к чему это привело. Он мог бы и не ехать на охоту, у нас было вдоволь мяса. Я послал его и этим изменил все течение его жизни. Останься он в то утро в лагере, он, может быть жил бы и поныне. Оглядываясь назад, я не знаю, винить себя или нет.

Эштон и Хорьковый Хвост уехали. Женщины начали укладываться; вытащили сыромятные кожаные сумки и стали наполнять их запасами ягод и сушеного мяса. Около полудня, когда я как раз сделал знак Нэтаки, что хочу есть, вдруг на северном склоне долины появились мчавшиеся вниз к нам верховые. Весь лагерь возбужденно загудел. Один-два всадника размахивали плащами, подавая знак «враги». Мужчины и юноши схватили уздечки и бросились бегом за лошадьми. Маленькая группа конных спустилась в лагерь и через несколько секунд ко мне подъехал Эштон. Впереди него на седле сидела девушка, которую он бросил на протянутые к нему руки Нэтаки. Эштон был страшно взволнован, темные глаза его прямо сияли. Он повторял раз за разом:

— Трусы! Ах, какие трусы! Но двоих я убил, свалил двоих.

Девушка плакала и причитала:

— Моя мать, мой отец, — повторяла она все время, — оба умерли, оба убиты.

В лагере поднялась суматоха. Мужчины седлали лошадей, орали, чтобы им подали оружие, садились и выезжали в прерию. Поток всадников все усиливался. Эштон слез с лошади, и я увидел, что на левой ноге штаны его промокли от крови. Он вошел хромая в палатку, я последовал за ним и раздел его. Как раз пониже верхнего сустава бедра зияла длинная открытая борозда, прорезанная пулей.

«Вот как было дело, — рассказывал он мне, в то время как я промывал и перевязывал рану. — Мы с Хорьковым Хвостом в двух или трех милях от лагеря нагнали группу охотников и дальше поехали вместе с ними. С несколькими из них ехали их жены, я полагаю для того, чтобы помочь освежевать туши и уложить мясо убитых животных. Немного позже мы увидели хорошее стадо бизонов, приблизились к ним и устроили погоню, во время которой наш отряд убил штук двадцать животных. Мы разделывали туши, когда бог знает откуда появилось человек пятьдесят всадников и начали в нас стрелять. Нас было всего семь или восемь человек, недостаточно сильный отряд, чтобы отразить нападение, но мы несколько сдерживали врага, пока женщины садились на своих лошадей, а потом все бросились домой — то есть все, кроме двух-трех мужчин и одной женщины, убитых первыми выстрелами. Я убил одного из врагов перед тем, как сел на лошадь, и еще одного немного позже. И очень рад, что убил; я хотел бы убить их всех.

Они преследовали нас довольно долго, примерно на протяжении двух миль, но нам в конце концов удалось их остановить или, может быть, они решили, что лучше не рисковать приближаться к нашему лагерю. Один из них меня поцарапал. Ну, ему уже больше не стрелять. Я в него попал. Он плюхнулся на землю. Девушка? Они подстрелили ее лошадь, но я успел подхватить ее и посадил к себе. После того я уже не мог пользоваться ружьем, не то я бы показал результаты получше. Вот что я вам скажу — если бы не эти несчастные оскальпированные трупы, валяющиеся там в прерии, я бы сказал, что получил огромное удовольствие».
Оглавление - Глава 21