Глава 18

Набег кроу

Сильный ветер-чинук в конце февраля очистил реку ото льда. Немного снега, оставшегося в лощинах, скоро растаяло. После этого холодная погода уже не возвращалась, и в марте на речных долинах зазеленела трава.

Жизнь в лагере текла вообще спокойно. Однажды ночью ассинибойны украли сорок лошадей: нагнать их не удалось, хотя большой отряд шел по их следам на восток до самого холма Хэри-Кэп. Наутро после кражи мы обнаружили в центре нашего лагеря их победный знак — длинную стрелу с привязанным к ней большим скальпом, воткнутую в землю. Наши были очень этим огорчены. Фактически это было послание нам от врага примерно следующего содержания: «Мы дарим вам скальп, который мы сорвали с головы члена вашего племени. Мы захватили у вас лошадей. Мы — ассинибойны» (племя можно было опознать по своеобразной отделке стрелы).

«Мы им о себе напомним, как только наступит лето», — говорила наша молодежь. Черноногие редко отправлялись в набеги в холодное время. Наоборот, ассинибойнские военные отряды, по-видимому, предпочитали самые суровые зимние месяцы для совершения экспедиций. Ассинибойны очень трусливый народ и понимали, что они меньше рискуют быть обнаруженными и оказаться вынужденными сражаться в такое время, когда враг выходит из дому, только чтобы поохотиться по соседству с лагерем.

Я никогда не забуду другого утра, когда несколько мгновений казалось, что мы все стоим лицом к лицу с ужасной смертью. Накануне вечером в двух или трех милях в сторону от реки было обнаружено огромное стадо бизонов, настолько большое, что говорили, будто долина Кау-Крик и холмы в обе ее стороны, насколько хватал глаз, кажутся черными от этих животных. Вскоре после восхода солнца много охотников, за которыми следом ехали женщины на лошадях, тащивших волокуши, отправились, чтобы устроить погоню нa это стадо и добыть мяса.

Приблизительно через час охотники на своих обученных лошадях врезались в стадо и разделили его так, что тысяча голов, или даже больше, бросилась прямо вниз по долине в сторону лагеря. За этой частью стада и направилась погоня, потому что чем ближе к лагерю происходит убой животных, тем легче убрать мясо. Испуганные животные убегали вниз по долине, упорно преследуемые охотниками. Мы, находившиеся в лагере, услышали гром копыт стада и увидели тучу поднятой бизонами пыли еще раньше, чем завидели их самих. Наши палатки стояли на нижнем конце долины, между рекой и крутым, голым, скалистым гребнем к востоку от нее. Все население — мужчины, женщины и дети — выбежало из лагеря, чтобы посмотреть на погоню; такая возможность представляется не каждый день. Право, было гораздо интереснее видеть вблизи такую погоню, чем участвовать в ней. Когда садишься верхом на охотничью лошадь и попадаешь в гущу стада, то видишь только тех бизонов, за которыми гонишься, которых застрелил или пытался застрелить. Нет времени и возможности осознать что-нибудь, кроме этого. Но зритель наблюдающий погоню, видит очень многое. Прежде всего на него производит сильное впечатление мощь громадных, мохнатых своеобразных животных, бешено проносящихся мимо него с громоподобным топотом и треском сталкивающихся рогов, заставляя землю содрогаться, как от землетрясения. А затем он видит охотников с развевающимися по ветру длинными волосами; охотники направляют своих обученных лошадей то туда, то сюда в гуще стада, намечая то жирную корову, то отборного молодого бычка, стреляют из ружей или, перегнувшись, всаживают стрелу глубоко в самые уязвимые места громадного животного; он видит, как прерию, по которой пронеслись бизоны, усеивают убитые животные, как другие, опустив голову, покачиваются, шатаются, в то время как жизнь уходит с потоками крови, струящимися изо рта и ноздрей, пока наконец не рухнут на землю обмякшей безжизненной грудой. Да, это было зрелище! Вот что мы видели в то утро стоя у своих палаток. Никто не выражал возгласами одобрения охотникам, не было ни разговоров, ни смеха. Момент был слишком торжественный. Мы видели разгул смерти; огромные сильные животные, полные неистощимой энергии, внезапно пораженные, превращались в бесчувственные груды мяса, кожи. Как это ни парадоксально, но черноногие почитали бизонов, говорили о них с благоговением, считали магическим или священным то самое животное, которое убивали для еды, шкура которого давала им кров и одежду.

Табун лошадей на водопое у реки испугался шума приближающегося стада. Лошади выскочили по берегу наверх и помчались по долине, задрав головы и хвосты, прямо навстречу стаду; оно повернуло к востоку, пересекло речку и понеслось по нашему берегу. Скалистый гребень, замыкавший долину, был слишком крут, чтобы бизоны могли на него вскарабкаться, и они побежали по ровной низине прямо на наши палатки. Какая поднялась суматоха! Люди в ужасе метались, укрываясь то за одной, то за другой палаткой.

Визжали женщины, плакали дети, мужчины выкрикивали советы и распоряжения. Я схватил за руку Нэтаки, побежал с ней к одному из фургонов Ягоды и подсадил ее наверх. Мгновенно фургоны Ягоды и Гнедого Коня наполнились народом, другие залезли под фургоны и толпились рядами позади них. Те, кто оказался поблизости от гребня, вскарабкались наверх между скал, кто был около речки, попрыгали в воду, но многие стояли беспомощно за своими палатками в центре лагеря. Вот уже головные бизоны стада достигли ближайшего края деревни. Они не могли податься назад, так как бегущие сзади нажимали на них, и они продолжали мчаться галопом вперед, пробегая по извилистым дорожкам между палатками, легко прыгая из стороны в сторону, чтобы обогнуть их, злобно лягая их по пути. Несмотря на свои большие размеры и неуклюжий вид, бизон быстрое и ловкое на бегу животное.

Я стоял вместе со многими другими под прикрытием одного из фургонов и смотрел на коричневый живой поток, проносившийся мимо, извиваясь между палатками, как река извивается, огибая островки и отмели в своем русле. Все до одного были напуганы; мы затаили дыхание в напряженном ожидании, так как хорошо понимали, что любая мелочь — ружейный выстрел или появление впереди какого-нибудь подозрительного предмета — может вызвать смятение в стаде, а если оно повернет назад или собьется в плотную массу, то, несомненно, затопчет насмерть много людей, перевернет палатки, непоправимо разрушит большую часть лагеря. Нам казалось, что все это длится много времени, на самом деле прошло не больше одной-двух минут, пока последний бизон стада не миновал крайние палатки и не пробежал через реку на противоположный берег. Никто не пострадал, ни одна палатка не была опрокинута. Но разложенное на длинных платформах мясо, множество шкур и мехов разных животных, растянутые для сушки на колышках, вбитых в землю, либо исчезли, либо были иссечены в мелкие куски. Это было поистине такое переживание, какого не забудешь; спасибо, что мы остались живы. Представляя себе, что бы случилось, если бы мы оказались на пути мчавшегося стада, я содрогался. Я уверен, Нэтаки выразила мысли всех, когда сказала:

— Как велика доброта Солнца, сохранившего нас невредимыми в этой большой опасности.

На следующий день я заметил, что деревья и высокие кусты по берегам реки ярко расцвечены приношениями людей нашего племени своему богу. Они всегда брали для приношений свои лучшие вещи, самые красивые и наиболее ценимые ими украшения и наряды.

Зима прошла. Ягода и Гнедой Конь выехали в Форт-Бентон со своими семьями и последними грузами, закупленными в период зимней торговли. Они отлично заработали и решили некоторое время пожить в форте. Ягода заявил, что он большие не будет перевозить грузы на прииски своим обозом на быках: он или продаст обоз, или наймет кого-нибудь в начальники обоза. У пикуни было еще много бизоньих шкур первого сорта, волчьих шкур и других мехов, которые они собирались продать в форте, но вместо того чтобы отправиться прямо туда, они решили пройти кругом, направляясь на юг, вверх по реке Джудит, оттуда к северу через Арроу-Крик и вдоль подножия горы Хайвуд. Я отправился с ними, договорившись встретиться с Ягодой в форте и разработать с ним план торговли на следующий сезон.

Итак, теплым солнечным днем в конце марта лагерь снялся, и мы, перейдя реку вброд в широком мелком месте, около острова Кау-Айленд, взобрались по южному склону долины и растянулись цепочкой по прерии. Во время таких переходов Нэтаки и я часто отставали от каравана и ехали на расстоянии мили или немного дальше влево или вправо от тропы, охотясь понемногу в стороне. Нам ничто не мешало охотиться таким образом, так как добрая матушка Нэтаки и семья ее дяди брали на себя заботу о наших лошадях, вьючных и запряженных в волокуши, и гнали их вместе со своим табуном. А когда мы вечером приезжали в лагерь, то заставали свою палатку уже поставленной, ложа разостланными; вода и дрова были уже приготовлены, и неутомимая матушка сидела у огня, ожидая нас. Иногда Нэтаки ласково выговаривала ей за то, что она все это делает, но мать неизменно отвечала:

— Вы, молодые, должны жить счастливо. Моя мать делала то же для меня, когда я была недолго замужем. Наступит день, когда вы, наверное, будете делать то же для своей дочери.

Последнее замечание заставляло мою маленькую жену смущенно отворачиваться, и она делала вид, что чем-то очень занята.

Увы! Они думали, что эта беззаботная жизнь будет продолжаться вечно. Даже мы, белые, не подозревали, как скоро исчезнут бизоны.

В то прекрасное утро мы постепенно медленно отъезжали под углом к тропе на запад, пока не оказались милях в двух от нее. Еще дальше в стороне мы видели тут и там отдельных охотников, когда они проезжали по возвышенному месту; временами показывалась длинная колонна лагеря на походе. Иногда мы медлили, позволяя лошадям пощипывать траву на ходу, затем снова переводили их на галоп и скакали, пока не нагоним остальных. Нэтаки безостановочно болтала, сообщая всякие лагерные сплетни, рассказывая истории, задавая вопросы о стране, из которой я прибыл. Ей хотелось все знать об обычаях белых женщин, и хорошее, и плохое, и когда я рассказывал кое-что из того, что знал о поступках дурных женщин, она приходила в ужас и повторяла много раз подряд:

— Ужасно, как им не стыдно! Ни одна женщина черноногая так бы не поступила!

Около полудня мы подъехали к верхнему концу заросшей соснами лощины, идущей к далекой Джудит. Здесь в рощице бежал прозрачный холодный ручеек. Мы напились, потом отвели своих лошадей на вершину склона, откуда могли хорошо обозревать окрестности, и позавтракали хлебом и сушеным мясом. Из-за гребня напротив нас выбежала рысцой прерийная лисица, сбежала по склону в рощу к ручейку и скоро появилась на нашей стороне, принюхиваясь, очевидно, почуяв запах еды.

Лисица подошла, остановившись в тридцати футах, и стала смотреть на нас и на щипавших траву лошадей; потом обошла кругом и наконец растянулась на брюхе с поднятой головой, внимательно следя за нами и часто нюхая воздух; ее тонкий, изящно очерченный нос забавно шевелился. Очевидно, она рассуждала так: «У этих животных странного вида есть какая-то еда. Подожду-ка я здесь немного и поищу тут кругом, когда они уйдут». Во всяком случае Нэтаки сказала, что маленький зверек думает именно это, а у меня были основания полагать, что в таких вещах она обычно знает, о чем говорит.

«Рассказывала я тебе когда-нибудь, — спросила она, — про своего деда и его ручную лисицу? Нет? Ну, так слушай.

Однажды ночью сон приказал моему деду поймать прерийную лисицу, приручить ее и быть с ней ласковым. Он долго обдумывал этот сон, советовался с другими о его смысле, но никто, как и он сам, не понимал, что это значит. На следующую ночь сон сказал ему то же, и на третью ночь, и наконец на четвертую. Четыре раза сон приказал ему сделать это. Четыре — священное число. Когда он встал на четвертое утро, он понял, что должен повиноваться велению сна. Он уже не спрашивал, почему или что означает сон, а просто, поев, отправился ловить лисицу. Лисиц было много. Через каждые несколько шагов он видел лисиц, бегущих впереди или сидящих у своих нор, в которых они исчезали при его приближении. У деда был длинный ремень от поводьев, к концу к которого он привязал кусок тоненького ремешка из замши. Он сделал скользящую петлю из ремешка. Укладывая ее кольцом вокруг входа в нору, он отходил назад насколько хватало длины ремня; затем ложился, выжидая появления животного. Если лисица высунет голову, стоит дернуть за ремень, и петля затянулась бы на ее шее или вокруг туловища. Этим способом дети ловят сусликов; он сам в дни молодости делал это и думал, что таким же манером поймает лисицу. У этих зверей бывает несколько выходов из норы, иногда даже пять или шесть. Если мой дед укладывал петлю вокруг дырки, в которую на его глазах лисица влезла, то животное обязательно выглядывало через другое отверстие и, увидев, что он лежит неподалеку, пятилось назад и больше не показывалось, как бы долго он ни выжидал. Так прошел первый день, затем второй. Вечером третьего дня он затянул петлю на одной лисице, но одним ударом своих острых зубов она перерезала ремешок и убежала. В этот вечер он усталый возвращался домой; ему хотелось пить, он был голоден. Вдруг на склоне лощины он увидел пять лисенят, игравших у входа в нору; отец и мать сидели неподалеку, наблюдая за ними. Лисенята были совсем маленькие; они были еще так малы, что не могли быстро и ловко бегать, но медленно и неуклюже ползали, кувыркаясь один через другого. Он сел на противоположном склоне лощины и наблюдал за ними, пока не зашло солнце и не наступила ночь. Дед все себе задавал вопрос, как ему поймать одного из детенышей. Он молился, призывая бога и духа сна указать ему путь.

Вернувшись в палатку, он поел, напился, набил и раскурил трубку и снова стал молиться о помощи в предстоящем деле. И вдруг, когда он сидел и молча курил, ему открылся нужный способ. Боги смилостивились над ним. Он лег и спал хорошо.

— Пойди, найди мне большую лопатку бизона, — сказал он моей бабушке, после утренней еды, — потом возьмешь шкуру бизона и пойдешь со мной.

Они отправились к норе лисенят. Очень близко от того места, где накануне играли детеныши, был клочок земли, поросший травой-райграсом. Дед мой начал срезать в середине и слой дерна, разрыхляя землю ножом. Бабушка помогала ему пользуясь лопаткой бизона, как белые лопатой, удаляя землю и высыпая ее на бизонью шкуру; затем она относила шкуру, наполненную землей, в сторону и рассыпала ее по дну лощины. Они работали долго, взрезая дерн и копая землю, расширяя яму, пока она не достигла такой глубины, что дед мог стоять в ней. Глаза его приходились на уровне земли; окаймлявшая яму оставшаяся трава-райграс образовала хорошее прикрытие: лисицы могли бы почуять его, но увидеть его они не могли.

— Иди домой, — сказал он бабушке, когда они кончили работу. — Иди домой и принеси жертву Солнцу. Моли его, чтобы мне удалось предстоящее дело.

Затем он влез в яму и стоял в ней тихо, выжидая, высматривая когда выйдут детеныши. Ждал он долго. Ему казалось, что солнце очень медленно движется в сторону гор. Было очень жарко; деду страшно хотелось пить. У него заболели ноги, но он стоял настороже неподвижно, как сама земля. Незадолго до захода солнца вышла старая лисица и обошла наполовину вокруг клочка райграса. Вдруг лисица почуяла деда и быстро убежала вверх по лощине, не смея вернуться туда, откуда подул ветер, предупредивший ее об опасности, пусть невидимой, но именно поэтому особенно страшной. Вскоре после этого один за другим вышли детеныши; они вылезли медленно и лениво, позевывая и потягиваясь, зажмуривая глаза от яркого света. Они начали играть, как накануне вечером, и вскоре сбились в кучу, борясь между собой, у края клочка райграса. Тут мой дед быстро протянул руку и схватил одного за шкуру на загривке. «Хайя, братец, — крикнул он, — попался». Выбравшись из ямы, дед закутал лисенка в полу плаща и поспешил в свою палатку. Он был счастлив. Четыре раза дух сна говорил с ним: на четвертый день дед выполнил его веление. Дед был уверен, что поимка лисицы к добру.

Дед мой назвал зверька Пупокан (сон). С самого начала лисенок его не боялся. Вскоре лисенок подружился с домашними собаками. Его сразу полюбила одна старая сука, и если около палатки начинала бродить чужая собака, сука ее прогоняла. Лисица охотно поедала кусочки мяса, которые ей давал лед, и научилась лакать воду и суп. Дед запретил всем ласкать ее, кормить или звать по имени, и лисица дружелюбно относилась только к нему. Она старалась ходить за ним следом повсюду, а ночью заползала под шкуры и спала с ним рядом. Когда лагерь переходил на новое место, лисице устраивали гнездышко в волокуше, и она там лежала спокойно до конца путешествия. Забавный это был детеныш; вечно играл с дедом или домашними собаками. Если, бывало, что-нибудь лисенка испугает, то он бежал к деду, издавая отрывистый, захлебывающийся, хриплый лай, какой мы слышим по ночам в прерии за палатками. Мне так хотелось поиграть с ней, взять ее на руки, приласкать, но мать говорила мне:

— Не смей, это священная лисица, и если ты к ней притронешься, с тобой случится что-нибудь ужасное. Ты можешь ослепнуть.

Когда лисенок подрос, он иногда бродил по ночам вокруг палаток, пока за ним не погонится какая-нибудь собака. Тогда он мчался назад в палатку и заползал в постель к деду. Ни одна мышь не могла пробраться под шкуру прикрытия палатки, чтобы Пупокан не нашел и не убил ее; часто он притаскивал домой птицу или суслика. Около того времени, когда Пупокану исполнилось две зимы, мы стояли лагерем на Малой реке, у самых гор Бэр-По, к северу от них. Однажды ночью, когда огонь в очаге уже погас и все спали, Пупокан разбудил моего деда, так как прижался к его голове и стал лаять так, как он лаял, когда пугался. «Перестань, — сказал дед и, потянувшись, легонько шлепнул лисенка. — Перестань лаять и спи».

Но Пупокан не замолчал. Наоборот, он лаял все сильнее, дрожа от возбуждения. Дед приподнялся на локте и осмотрелся. Сквозь отверстие для выхода дыма светила луна, и дед мог разглядеть предметы в палатке. На другом конце, у входа виднелось что-то, чего в палатке не бывает: темный неподвижный предмет, похожий на скорчившуюся человеческую фигуру. «Кто там? — спросил дед, — что тебе здесь нужно?»

Ответа не было.

Тогда дед опять заговорил: «Говори скорее, кто ты. Встань и отвечай, или я тебя застрелю».

Ответа по-прежнему не было. Пупокан лаял, не переставая. Дед тихонько протянул руку за ружьем, лежавшим в изголовье, бесшумно взвел курок, прицелился и выстрелил. Со страшным криком человек — ибо предмет этот оказался человеком — вскочил и упал мертвым прямо в горячую золу и угли на очаге. Дед мой быстро оттащил убитого в сторону. Конечно, выстрел разбудил весь лагерь. Крики испуганных женщин из палатки деда заставили всех собраться к ней. Развели огонь, и в его свете стало видно, что убитый — враг из далекого племени сиу. Он был безоружен, не считая большого длинного ножа, все еще крепко зажатого в его правой руке. Очевидно, он вошел в палатку, намереваясь украсть ружье и заколол бы всякого, кто помешал бы ему.

Когда лисица дала знать о его присутствии, он, вероятно подумал, что останется необнаруженным, если будет сидеть скорчившись на земле, и что разбуженные им скоро опять заснут. По-видимому, он пробрался в лагерь один; никаких следов других сиу не обнаружили, ни одна лошадь не пропала.

В лагере только и было разговоров, что о лисице и о сне моего деда. Все это было проявлением большой магической силы. Как мой дед был доволен! Он принес много жертв, много молился и полюбил Пупокана еще сильнее прежнего. Зверь прожил у нас еще две зимы, а потом однажды летней ночью его укусила гремучая змея, и он вскоре умер. Женщины завернули маленькое распухшее тело в бизонью шкуру и похоронили его на платформе, построенной ими на тополе, — совсем как человека».

Я подтянул подпруги. Нэтаки разложила на гладком плоском камне остатки нашего завтрака.

— Поешь вдоволь, братец, — сказала она.

Мы сели на лошадей и отъехали: обернувшись, мы увидели, что лисица усердно жует кусочек сушеного мяса. Позже днем мы приехали в наш лагерь, разбитый близ небольшого озера на высоком плато. Вода в озере была плохая, но, вскипятив, ее можно было пить. Топливом нам служил бизоний навоз.

Вечером меня пригласили на пир, устроенный Большим Озером. В числе других солидных гостей был и Просыпающийся Волк. Молодые люди редко пировали и курили со старшими; лагерь был разделен на много компаний или кругов общества, совершенно так, как бывает в наших городах, с той только разницей, что между различными кругами не было соперничества и зависти.

Мы помнится, успели выкурить только по одной трубке, как в палатку вбежал молодой человек и сказал:

— Приближается многочисленный военный отряд.

— А! — воскликнули все, и Большое Озеро сказал:

— Скорее! Расскажи нам все.

— Я охотился, — сказал молодой человек, — я привязал свою лошадь к кусту, а сам стал подползать к группе антилоп. Может быть, я недостаточно крепко привязал лошадь; она отвязалась и убежала назад по своему следу, и я вынужден был идти обратно пешком. Перед заходом солнца я вышел на вершину гребня и увидел наш лагерь; на другом гребне около реки Джудит я заметил не менее пятидесяти человек. Должно быть, они обнаружили наш лагерь по дыму очагов или еще по каким-нибудь приметам. Я подождал, пока не стемнело настолько, что меня уже не могли заметить, и поспешил сюда. Они, несомненно, сделают набег на наш лошадиный табун сегодня ночью.

— Ступайте в лагерь, — сказал быстро и решительно Большое Озеро. — Скажите людям, чтобы они сейчас же шли сюда. Предупредите женщин, чтобы не кричали, не плакали и не бегали. Скорее!

Я пошел домой и рассказал Нэтаки об этой новости. Я снял чехол с ружья и наполнил карманы куртки патронами.

— Подожди! — сказала она, схватившись за ружейный ствол. — Что ты собираешься делать?

— Да ведь Большое Озеро велел нам собраться в его палатке, — объяснил я. — Я полагаю, что у него есть какой-нибудь хороший план действий.

— Да, он мудр, — согласилась она, — но ты не пойдешь туда, чтобы тебя убили воины из вражеского отряда. Оставайся здесь со мной.

— Но наши лошади! Не могу же я оставаться здесь в палатке и позволить неприятелю угнать их.

— Неважно. Пусть угоняет.

— Но, — сказал я, — если я останусь здесь, подумай, что скажут люди. Они будут называть меня трусом, будут говорить тебе: у твоего белого сердце женщины. Почему ты не сошьешь ему несколько платьев.

Это положило конец спору. Она просто села на ложе, накрыв голову шалью, и так я ее покинул. Я признаюсь, что когда я уходил, у меня не было бешеной жажды битвы. Веселый огонь на очаге палатки, покойное ложе и трубка с длинным чубуком дороги всем, кроме безрассудного юноши, который только и думает, что о войне. Большое Озеро был прирожденный мастер тактики. За несколько минут, потребовавшихся на то, чтобы собрать людей вокруг его палатки, он продумал свой план обороны и в немногих словах отдал распоряжения.

Различные группы Общества Друзей были разделены на четыре отряда и получили приказ тихонько выйти из лагеря на север, на юг, на восток и на запад от него и там ожидать прихода неприятеля. Все остальные, не принадлежащие к Обществу, должны были присоединиться к любому из отрядов, по своему выбору. Не приходилось опасаться, что военный отряд в пятьдесят человек или даже в три раза больший нападет на лагерь. Они, конечно, пришли воровать лошадей, и план заключался в том, чтобы дойти до места, где пасутся табуны и там залечь, ожидая врага. Наиболее ценные лошади были, как обычно, привязаны около палаток владельцев, и неприятель, минуя табуны обыкновенных лошадей, попытается добраться до этих лучших, перерезать их привязи и увести их по одной, по две, по три.

Я вышел с Бешеными Собаками и Носящими Ворона и еше с тридцатью-сорока мужчинами, которые, подобно мне, не принадлежали ни к какой организации. Мы растянулись в широкую цепь и, пройдя медленно в молчании около полумили, получили переданное по цепи распоряжение остановиться. Тогда мы сели под прикрытием кустарников полыни и «жирного дерева» [Sarcobatus vermiculatus]. На западе низко на небе стояла луна; она должна была зайти около полуночи. Было поэтому не очень темно и мы вполне отчетливо видели кустарник в сорока или пятидесяти ярдах впереди себя. Мы долго просидели так тихо. Ближайший справа от меня воин тихо подполз ко мне и сел рядом.

— Ночное светило скоро скроется из виду, — прошептал он, — военный отряд уже скоро появится, если они вообще придут этой ночью.

То, что он сказал, было верно. Немного спустя мы услышали неясный отдаленный звук голосов. Наступила тишина. Затем послышались осторожные шаги, шорох кустарника, тершегося об леггинсы, и показались участники набега; они продвигались, ничего не подозревая.

Первым выстрелил кто-то слева от меня, а за ним все начали стрелять рассыпным огнем. Искры дешевого черного пороха тлели и сверкали, вылетая в темноту из дул кремневых и нарезных ружей. На мгновение вспышки ослепили нас; когда мы снова смогли видеть, неприятель уже убегал. Они выпустили много зарядов в ответ, но, как мы потом установили, ни одна из их пуль не попала в наших. Вся цепь, почти как один человек, бросилась вперед с криками: «Бешеные Собаки! Носящие Ворона! Смелее, уничтожим их всех до одного». Впереди валялось пять тел, один еще был жив. Глухой удар палицы — и полулежавший человек растянулся навзничь; заходящая луна освещала его лицо. Во мгновение ока мертвые были оскальпированы, оружие их взяли первые подошедшие к ним. Отряд наш бежал вперед, изредка стреляя по смутно виднеющимся фигурам отступающих. За нами шли теперь остальные три отряда лагеря, поощряя нас криками. Но врагов уже не было ни видно, ни слышно, и наш отряд остановился. Бесполезно было продолжать искать их в темноте. Подошел Большое Озеро.

— Рассыпьтесь, — сказал он, — рассыпьтесь снова и окружите лагерь. Может быть, кто-нибудь из врагов спрятался в кустарнике поближе к лагерю, и с наступлением дня мы их обнаружим.

Я взял ружье на плечо и отправился домой. Нэтаки сидела и ждала меня; мать ее сидела с ней, чтобы ей не было скучно. Я рассказал все, что произошло.

— Почему ты вернулся? — спросила она, когда я кончил. — Почему ты не остался с другими, как приказал Большое Озеро?

— Хайя! — воскликнул я. — Вот женщины! Попробуй пойми их! Ты же просила меня вечером остаться здесь с тобой. Я вернулся, потому что устал, хочу есть и спать, а ты теперь недовольна, что я пришел. Что ж, чтоб сделать тебе удовольствие, я пойду обратно и буду сидеть со всеми остальными до утра.

— Садись, сумасшедший, — сказала она, усаживая меня силой на ложе, с которого я собрался было встать. — Оставайся здесь. Вот твоя трубка, набей ее и покури, пока я изжарю мясо и приготовлю чай.

— Ты глава, — сказал я ей, с удовольствием откидываясь на ивовую циновку, — пусть будет по-твоему.

Увы! Безжалостный жнец, пожинающий года, верни их. Верни мне Нэтаки и мою молодость. Верни нам нашу палатку и бескрайние бурые прерии со стадами бизонов.
Оглавление - Глава 19