Глава 6

В «крепости»

    Прошли долгие две недели, пока мы смогли пуститься в путь. Раны Олд Файерхэнда заживали медленно, и все это время мы жили в напряжении и в постоянном ожидании нападения индейцев сиу, на чьей территории мы находились. Наши ружья молчали, чтобы не привлекать внимания краснокожих, но мы не голодали, ставили силки, и добыча была обильной.
    Когда наконец Олд Файерхэнд окреп и смог сесть на коня, мы решили отправиться в ущелье, мне до тех пор не знакомое и служившее убежищем для белых вестменов. По дороге в одну из ночей я сидел с Олд Файерхэндом у костра, а Виннету ходил вокруг дозором.
    — Может, мой брат присядет с нами, — обратился к нему Олд Файерхэнд, когда тот молчаливой тенью проходил мимо нас. — Мы достаточно удалились от тропы индейцев сиу, и здесь нам, пожалуй, опасность не грозит.
    — Глаза апача всегда открыты. Он не доверяет ночи, ибо она изменчива, как женщина, — ответил Виннету, растворяясь в темноте.
    — Он ненавидит женщин, — заметил я, полагая, что начинаю одну из тех легких бесед, что ведутся в спокойствии и тишине под мерцающими звездами и потом вспоминаются много лет. Однако разговор принял неожиданное направление.
    Олд Файерхэнд открыл футляр, висевший у него на шее, вынул бережно хранимую трубку, медленно, словно священнодействуя, набил её табаком и закурил.
    — Вы так думаете? По-моему, вы ошибаетесь.
    — Но я почувствовал это по его словам, — заупрямился я.
    — Я, однако, думаю, что это не так, — проворчал в ответ Олд Файерхэнд. — Была одна женщина, за которую он готов был сражаться и с человеком, и с сатаной, и со всем светом. Правда, похоже, что с тех пор он забыл слово «скво».
    — Почему же он не привел её в свой вигвам?
    — Потому что она любила другого.
    — Разве краснокожие спрашивают об этом женщину?
    — Это был особый случай, она любила его друга.
    — И как же звали его друга?
    — Сегодня он носит имя Олд Файерхэнд.
    Я поднял глаза, удивленный тем, что услышал; вновь я невольно прикоснулся к какой-то полной трагизма истории, какие на каждом шагу случаются на Западе. Только непосвященный может думать, что здесь люди счастливо пребывают в романтических обстоятельствах и все их начинания кончаются удачно. Наоборот, здесь жизнь ломает и калечит судьбы, я уж не говорю о выбеленных солнцем и ветром костях, разбросанных по прерии.
    Я не собирался да и не имел права расспрашивать вестмена о подробностях этой истории, но, как видно, любопытство проступило у меня на лице, потому что Олд Файерхэнд произнес:
    — Давайте не будем ворошить прошлое, сэр. Поверьте мне, я просто не могу об этом говорить. Если бы мне захотелось кому-то рассказать об этом, излить душу, вы, несмотря на вашу молодость, были бы единственным человеком, которому я бы доверился. Я по-настоящему расположился к вам за то время, что мы провели вместе.
    — Спасибо на добром слове, сэр. Не скрою, я тоже к вам привязался: вы мне по душе.
    — Догадываюсь хотя бы потому, что в ту ночь вы пришли мне на помощь. Тогда я попал в чертовски сложный переплет и истекал кровью, как утыканный стрелами бизон. Жаль только, что не я сам разделался с Тимом Финетти. Право, я дал бы себе отрубить руку, лишь бы насладиться местью.
    Обычно спокойное и открытое лицо вестмена исказилось гримасой ненависти. Он лежал рядом со мной с горящими глазами и сжатыми кулаками. Какой же сильной должна была быть вражда между ними, если даже после смерти Параноха Олд Файерхэнд пылал жаждой мести!
    Признаюсь, что мое любопытство росло с каждой минутой, думаю, каждый человек на моем месте испытывал бы то же самое. Я снова столкнулся с загадочной историей любви, которую Виннету скрывал даже от меня, своего лучшего друга и брата…
    Раны Олд Файерхэнда все ещё давали о себе знать, поэтому мы продвигались не так быстро, как хотелось бы; но уже несколько дней спустя мы ехали по землям индейцев пауни, и до реки Манкисити, на которой находилась «крепость» вестменов, было рукой подать. Оттуда трапперы во главе с Олд Файерхэндом собирались двинуться через Дакоту к озерам. Как-то вечером на привале мы молча сидели у костра, приподнимаясь только для того, чтобы подбросить хворост в огонь. Вдруг на моем пальце блеснул перстень. Олд Файерхэнд опытным глазом заметил его и неожиданно вскочил на ноги.
    — Что это за кольцо у вас на пальце, сэр? — спросил он, не скрывая волнения.
    — Оно мне досталось на память о самом страшном дне моей жизни.
    — Вы мне позволите посмотреть на него?
    Я подал ему перстень, он долго рассматривал его со всех сторон и наконец спросил, почему-то глядя в сторону:
    — Как он к вам попал?
    — Оно досталось мне от одного мальчика из Нью-Венанго.
    — Из Нью-Венанго? — вскричал Олд Файерхэнд. — Вы были у Форстера? Видели Гарри? Что это вы там говорили о самом страшном дне вашей жизни?
    — В тот день мне и моему верному Сволоу грозила опасность быть зажаренными живьем, — ответил я, протягивая руку за перстнем.
    — Оставьте его пока у меня! — глухо произнес Олд Файерхэнд, сжимая перстень в кулаке. — Я должен знать, как кольцо попало к вам. У меня на это есть право.
    — Успокойтесь, сэр, я не собираюсь оспаривать ваши права. Поверьте, если бы кто-то другой посмел не вернуть мне кольцо, я заставил бы его раскаяться. Вам же я расскажу все в подробностях, а вы, в свою очередь, представите мне доказательства на свои права.
    — Говорите же! Если бы я увидел это кольцо в руках человека, которому не доверяю, оно стало бы ему смертным приговором.
    Итак, загадка громоздилась на загадку, и все они сплетались в один узел. Олд Файерхэнд был знаком с Гарри и с Форстером, а волнение, охватившее его, свидетельствовало о том, что эти люди были ему близки. Любопытство жгло меня, я с трудом подавил желание порасспросить вестмена и принялся сам рассказывать о встрече с мальчиком.
    Олд Файерхэнд лежал у костра напротив меня, на его странно напряженном лице плясали отблески огня, с возрастающим вниманием он ловил каждое мое слово, а когда я дошел до описания пожара и рассказал, как схватил Гарри и помчался с ним вниз по реке, он не выдержал, вскочил на ноги и воскликнул:
    — Боже мой, это был единственный путь к спасению! Продолжайте же!
    Я тоже поднялся, взволнованный страшными воспоминаниями, и продолжил рассказ. Олд Файерхэнд стоял напротив меня с широко раскрытыми глазами, впившись взглядом в мои губы, словно боялся пропустить хоть слово, а его тело дрожало от напряжения, как будто это он, а не я сидел с мальчиком на спине мчащегося сквозь пламя коня, прыгал в бурлящий поток реки и, одолеваемый страхом смерти, пытался добраться до отвесной, изрезанной трещинами скалы. Не помня себя, он ухватил меня за плечо и сжал с такой силой, что мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать от боли. Хриплое дыхание, напоминающее стон, вырвалось у него из груди.
    — Боже! — вскричал он со слезами на глазах, когда услышал, что я вместе с мальчиком благополучно добрался до края оврага, где огонь не мог достать нас. — Это ужасно! Мне казалось, будто я сам горю в пламени, хотя заранее знал, что вы спасли его, иначе он не подарил бы вам кольцо.
    — Он мне его и не подарил. Перстень соскользнул с его пальца, а он не заметил потери.
    — Тогда вы были обязаны вернуть чужую вещь владельцу.
    — Что я и хотел сделать, но Гарри убежал от меня. Мне удалось увидеть его только на следующий день, в кругу какой-то семьи, избежавшей смерти, потому что их дом стоял на высоком уступе.
    — Но вы сказали ему про кольцо?
    — Нет. Меня не подпустили к нему и даже пальнули для острастки.
    — Узнаю Гарри. Он больше всего ненавидит трусость и принял вашу выдержку за робость. А что случилось с Форстером?
    — Я слышал, что уцелела лишь одна семья, остальные погибли в море огня.
    — Какое ужасное наказание за глупое и преступное решение слить нефть в реку, чтобы вздуть на неё цены.
    — Вы знали его?
    — Мне довелось несколько раз бывать в его доме в Нью-Венанго. Этот человек безмерно гордился своим богатством и всех остальных и в грош не ставил, хотя ему следовало бы вести себя со мной повежливее.
    — Там вы и познакомились с Гарри?
    — С Гарри? — переспросил он со странной улыбкой. — Я давно с ним знаком. Встречались с ним и в Нью-Венанго, и в Омахе, где у него живет брат, да и в других местах.
    — Расскажите мне о нем. Мальчик заинтересовал меня.
    — Только не сейчас. Ваш рассказ так разволновал меня, что мне недостанет сил на такой разговор. Потом я расскажу вам все, что знаю. Он не сообщил вам, что ему нужно было в Нью-Венанго?
    — Нет, он сказал только, что заехал туда по пути.
    — Все сходится! Но вы уверены, что ему удалось избежать опасности?
    — Совершенно уверен.
    — А видели вы, как он стреляет?
    — Я ведь уже говорил, что он пулей сшиб цветок на моей шапке. Необыкновенный мальчик!
    — Да-да, вы правы. Необыкновенный! Его отец — старый опытный траппер, он сам льет пули, и они всегда попадают в цель. От него Гарри и научился стрелять. И не думайте, что он стреляет, только чтобы покуражиться. Когда в том будет необходимость, он не даст промаха.
    — А где же его отец?
    — То тут, то там… Он старый бродяга, но я вас обязательно с ним познакомлю.
    — Мне было бы очень приятно, сэр.
    — Вы заслужили его благодарность.
    — Что вы, не стоит говорить о таких пустяках.
    — Не скромничайте. Я уже успел узнать вас и понял, что вы не из породы хвастунов. Вот вам кольцо. Когда-нибудь вы поймете, как я вам доверяю, и оцените мой поступок. — Он с непонятной мне многозначительностыо посмотрел на меня. — Пойду-ка я сменю Виннету на часах. А вы ложитесь спать и наберитесь сил для завтрашнего перехода. Завтра и нам и лошадям придется несладко — за один день придется покрыть расстояние до Манкисити.
    — Но ведь вы собирались завтра добраться только до Грин-Парка. К чему такая спешка?
    — На то есть свои причины. Спокойной ночи.
    — Удачи вам, и не забудьте разбудить меня, когда придет время менять вас в карауле.
    — Спите. Позвольте и мне сделать хоть что-то для вас. Я у вас в долгу.
    Мной овладели странные и противоречивые чувства. Я ворочался с боку на бок и не мог уснуть, пытаясь найти хоть какое-то объяснение поведению вестмена, но догадки сменяли одна другую, и все они казались нелепыми или неубедительными. Воспоминания страшного вечера, когда я чуть было не изжарился живьем, когда в пламени сгорели десятки людей, вывели меня из состояния душевного равновесия, а подробности трагедии, разыгравшейся в овраге, стояли у меня перед глазами. Кошмарные картины перемежались наплывавшим на них лицом Олд Файерхэнда, на котором застыла странная гримаса напряжения и муки, а в ушах звучали его слова: «Я у вас в долгу».
    Проснувшись на рассвете, я увидел, что у костра никого нет. Оба моих товарища должны были находиться где-то поблизости, так как над огнем висел котелок с водой, рядом лежало нарезанное ломтями мясо, оставшееся от ужина, и стоял развязанный мешок с мукой для лепешек.
    Откинув одеяло и вздрагивая от утренней прохлады, я направился к ручью, чтобы умыться, и увидел Виннету и Олд Файерхэнда сидящими на берегу. Заметив мое приближение, они умолкли, из чего можно было заключить, что они говорили обо мне.
    Через полчаса мы уже скакали в направлении долины Манкисити, лежавшей в двадцати милях от Миссури. Отдохнувшие за ночь лошади резво бежали в утренней прохладе. Оба моих друга время от времени поглядывали на меня, и мне показалось, что оба они стали относиться ко мне по-другому, с большим уважением и любовью.
    В полдень мы сделали привал, и Олд Файерхэнд ушел на разведку, а я достал из мешка наши припасы. Виннету растянулся на траве рядом, наблюдая за мной, и вдруг неожиданно сказал:
    — Мой брат отважен, как сокол, и нем, как скала.
    Я ничего не ответил на это необычное вступление.
    — Он умчался сквозь пламя горящей нефти и ни одним словом не обмолвился об этом своему брату Виннету, — продолжил вождь апачей.
    — Язык мужчины, — ответил я, — как нож в ножнах. Он слишком остр для игры.
    — Мой брат мудр, и его уста говорят правду, но Виннету грустит, потому что сердце его любимого брата закрыто перед ним, как скала, внутри которой хранятся золотые самородки.
    — Но разве сердце Виннету всегда было открыто для меня?
    — Кто как не Виннету открыл моему брату тайны лесов и прерий? Кто как не Виннету научил его читать следы, убивать врага, снимать скальп и всему тому, что должен уметь великий воин?
    — Все это сделал Виннету, но разве он поведал мне об Олд Файерхэнде, который властвует в его сердце, и о женщине, память которой Виннету хранит до сих пор?
    — Виннету любил её, а любовь не живет на губах. Почему мой брат не рассказал мне о мальчике, которого он вынес из огня?
    — Я не люблю хвастовства. Ты знаешь этого мальчика?
    — Я носил его на руках, показывал ему цветы на полях и деревья в лесу, рыб в воде и звезды на небе. Я научил его пускать стрелу из лука и усмирять дикого мустанга. Я подарил ему язык краснокожих мужей, и я же подарил ему пистолет, пуля из которого убила Рибанну, дочь ассинибойнов.
    Застыв от удивления, я глядел на него. Во мне просыпалось чувство, которое я не осмелился высказать словами. Может быть, я бы и решился сделать это, но возвратился Олд Файерхэнд, и мы занялись приготовлением обеда. Мои мысли витали вокруг того, что сообщил мне Виннету, я вспомнил слова Гарри и пришел к заключению, что отцом мальчика был не кто иной, как Олд Файерхэнд. Его вчерашнее поведение только подтверждало правильность моей догадки.
    Отдохнув, мы опять тронулись в путь. Кони, словно предчувствуя скорый отдых, ожидающий их в конце пути, бежали легко и быстро, и, когда уже смеркалось, перед нами показалась горная цепь, за которой простиралась долина Манкисити. Спустя несколько часов мы въехали в глубокий овраг, ведущий, как мне показалось, прямо к реке.
    — Стой! — раздалось неожиданно из кустов, и мы увидели нацеленное на нас ружье. — Пароль!
    — Мужество.
    — И?
    — Молчание, — ответил Файерхэнд, пытаясь за колючими ветками разглядеть лицо спрашивающего.
    Наконец из кустарника вышел человек, увидев которого я обомлел. Из-под печально обвисших полей фетровой шляпы, чей возраст и цвет привели бы в изумление даже видавшего виды вестмена, выглядывала обросшая густой поседевшей щетиной физиономия, украшенная носом размером с добрый флюгер. Маленькие плутовские глазки, словно ощупывая нас, перебегали с одного лица на другое. Небольшое тело скрывала невероятного покроя куртка, сшитая из грубо выделанной кожи, болтавшаяся на нем как на вешалке. У человека был вид ребенка, для забавы надевшего куртку деда. Он крепко стоял на земле, опираясь на пару тощих и кривых ног в обтрепанных охотничьих штанах, из которых хозяин, казалось, вырос лет десять назад. Сапоги ему были явно велики, и казалось странным, что он не выпрыгивает из них прямо на ходу. Словом, это был Сэм Хокенс собственной персоной!
    В руке он держал старое ружье, к которому я не отважился бы прикоснуться из опасения, что оно выстрелит в меня, но вид у него был гордый и независимый.
    — Сэм Хокенс! — обратился к нему с упреком Олд Файерхэнд. — Неужели твои глазки настолько ослепли, что ты спрашиваешь пароль у меня?
    — Никак нет, сэр. Просто я считаю необходимым напоминать проезжим об обязанности помнить пароль и соблюдать наши правила. Сердечно приветствую вас, джентльмены. Ну и радости же будет в лагере! Я вне себя от счастья, что снова вижу моего гринхорна, которого теперь все зовут Олд Шеттерхэндом, и великого вождя апачей Виннету, чтоб мне лопнуть!
    Он протянул ко мне обе руки, я спрыгнул с коня, и мы обнялись, от чего его куртка заскрипела, словно пустой деревянный короб. Я заметил, что вестмен сдал. На его дубленом лице появились новые морщины, а доселе черные усы и борода поседели.
    — Я снова вижу вас, дорогой Сэм, — сказал я, искренне радуясь встрече. — Признайтесь честно, вы говорили Олд Файерхэнду, что давно знаете меня, что мы друзья и что вы были моим наставником?
    — Был грех, хвастался, и не раз.
    — А он ни словом не обмолвился, что я встречу здесь вас!
    Олд Файерхэнд улыбнулся моему упреку и произнес:
    — Мне хотелось порадовать вас приятной неожиданностью. Как вы уже убедились, я много слышал о вас из первых рук. Мы часто говорили о вас. Вы встретите здесь ещё двух ваших старых знакомых.
    — Дика Стоуна и Билла Паркера? Неразлучных друзей Сэма?
    — Ну, конечно. Представляю, как они обрадуются вашему неожиданному появлению. Сэм, кто сегодня дома?
    — Все, кроме Билла Балчера, Дика Стоуна и Гарриса, которые отправились за мясом. Наш маленький сэр тоже здесь.
    — Я уже знаю об этом. Как вам здесь жилось? Краснокожие не беспокоили?
    — Спасибо, сэр, как у Христа за пазухой. А что касается краснокожих, никак не вспомню, когда последний раз видел их. Моя старушка Лидди, — тут он ткнул пальцем в свое допотопное ружье, — очень по ним соскучилась.
    — Как наши капканы?
    — Принесли неплохой урожай, чтоб мне лопнуть! Сами увидите, сэр. Путь свободен, можете ехать, джентльмены.
    Он повернулся к нам спиной, продрался сквозь колючие заросли и снова занял свой пост в гуще кустарника, а мы поехали дальше. Сэм Хокенс наверняка сторожил вход в «крепость», и я стал внимательно смотреть по сторонам, чтобы увидеть ворота.
    Внезапно перед нами открылся проход, но такой узкий, что приходилось остерегаться, как бы не задеть коленями за его скальные выступы. Сверху нависали кусты ежевики, по проходу тек ручей, в каменистом русле которого не оставалось следов. Через полсотни метров стены стали сдвигаться над нами; казалось, что дальше пути нет, однако Олд Файерхэнд упрямо ехал вперед и вдруг словно растворился в стене. Вслед за ним исчез Виннету, а я, подъехав поближе, увидел разгадку тайны: естественный полог из плетей дикого вьюнка скрывал вход в настоящий тоннель, где царила кромешная тьма.
    Мы ещё долго пробирались по узкому каменному лабиринту; наконец впереди забрезжил свет, и мы снова въехали в скальную расщелину, как две капли воды похожую на ту, что привела нас к тоннелю. Через пять минут мы миновали её, и я чуть не вскрикнул от удивления.
    Перед нами простиралась широкая долина, вокруг которой высились отвесные скалы. Табун лошадей и мулов мирно щипал травку. Около них лениво бродили псы, внешне напоминавшие волков, из той особой породы, которую индейцы используют для охраны своих табунов. В стороне от них, высунув языки, на траве лежала стая других собак — маленьких и быстро толстеющих пимо, чье мясо, как и мясо пумы, считалось изысканным лакомством.
    — Вот это и есть моя крепость, — произнес Олд Файерхэнд. — Здесь нам не грозит никакая опасность.
    — Можно ли проникнуть сюда другим путем? — спросил я.
    — Нет. С другой стороны сюда не заберется даже мышь. Индейцы и не догадываются о существовании этой долины.
    — Как же вы её открыли?
    — Как-то на охоте я погнался за енотом, и он привел меня сюда. Я, конечно, сделал долину своим владением.
    — Один?
    — Поначалу один. Я не раз спасался здесь от индейцев, а потом собрал моих товарищей, мы сообща охотимся и боремся с зимой.
    Раздался пронзительный свист, и из кустов начали выходить люди, в которых даже неискушенный человек с первого взгляда узнал бы свободных граждан Дикого Запада. С радостными восклицаниями они окружили нас, приветственно хлопали по плечам, радостно пожимали руки.
    Привыкший к сдержанному поведению индейцев, Виннету чувствовал себя не в своей тарелке среди шумной компании. Он потихоньку выскользнул из толпы, расседлал коня, потрепал его по шее, давая понять, что тот должен сам позаботиться о своем ужине, и удалился.
    Я решил последовать его примеру, пустил Сволоу пастись, а сам отправился осматривать долину. Видимо, когда-то в доисторические времена раскаленные каменные массы вздулись от внутреннего напряжения, словно мыльный пузырь, и лопнули. Солнце, ветер и дожди за тысячу лет разрушили каменную твердыню и превратили гигантскую воронку в долину, а ручей, бьющий из-под земли, проложил в скалах тоннель, по которому мы и проникли сюда.
    Я шел по краю долины вдоль отвесных скал. То тут, то там я видел пещеры, занавешенные шкурами диких животных. На высоком уступе стоял шалаш, к которому вела узкая тропинка с вырубленными в каменной стене ступенями. Я решил подняться туда, чтобы осмотреть долину сверху.
    Когда я уже был наверху, из шалаша вышел мальчик, не замечая меня, встал у самого обрыва и, прикрыв ладонью глаза от солнца, устремил взгляд в долину. Одет он был в пеструю охотничью рубаху из грубой ткани, потрепанные штаны и маленькие мокасины, вышитые бисером и украшенные иглами дикобраза. На голове был повязан красный платок, и такого же цвета шарф опоясывал его тонкую фигуру.
    Услышав шум шагов, мальчик оглянулся, и я, к моей радости, узнал Гарри.
    — Возможно ли это? — воскликнул я.
    Глаза мальчика смотрели на меня холодно и неприязненно.
    — К сожалению, возможно. Хотя я предпочел бы не встречаться с вами, — ответил он. — По какому праву вы нарушаете покой нашего лагеря?
    «Неужели я заслужил такой прием?» — мысленно спросил я себя, но вслух произнес совершенно другое. В моем голосе не было угрозы, только холодное предостережение:
    — Я полагаю, вы ещё пожалеете об этих словах.
    Отвернувшись, я стал осторожно спускаться в долину. Как я уже догадался, Гарри был сыном Олд Файерхэнда, хотя сама история его рождения оставалась для меня тайной. Он был ещё слишком молод, и следовало делать скидку на его возраст, но я почувствовал себя уязвленным, не понимая, почему он считал меня трусом.
    К вечеру посреди долины разожгли большой костер, вокруг которого собрались все жители крепости. К Гарри, как я уже убедился, они относились как к равному, он сидел среди взрослых и вел с ними мужские беседы, избегая смотреть на меня.
    Выслушав рассказ о последнем происшествии в окрестностях, я встал и пошел к лошади. Уже в нескольких шагах от костра темнота сомкнулась вокруг меня. Над головой мерцало небо, усеянное тысячами тысяч звезд, даривших свой свет иным, более счастливым, чем Земля, мирам, где люди не нападают друг на друга с оружием в руках.
    Сволоу встретил меня радостным ржанием и принялся тереться головой о мое плечо, а я рукой трепал его гриву: с тех пор как он вынес меня из моря пламени, я ещё сильнее полюбил его.
    Внезапно конь фыркнул и я оглянулся. От костра кто-то приближался ко мне. Это был Гарри.
    — Извините, если я помешал вам, — произнес он с неожиданным смущением в голосе. — Мне хотелось поблагодарить Сволоу за то, что он спас меня. Я обязан ему жизнью.
    — В самом деле? Мой конь к вашим услугам. Но мне не хотелось бы смущать вас своим присутствием, поэтому — спокойной ночи.
    Но не успел я сделать несколько шагов, как Гарри позвал меня:
    — Остановитесь, сэр!
    Он подошел ко мне и с дрожью в голосе, не скрывая волнения, сказал:
    — Я обидел вас, простите меня.
    — Вы не можете меня обидеть, — ответил я холодно. — Чтобы обидеться, мне придется стать с вами на одну доску. Самое большее, на что вы можете рассчитывать, — снисхождение.
    Прошла целая минута, прежде чем он нашелся что ответить.
    — Простите мне мою ошибку, — выдавил он.
    — Людям свойственно ошибаться, поэтому мне нечего прощать вам.
    — Я постараюсь больше не пользоваться вашей снисходительностью.
    — Однако я, несмотря ни на что, готов предоставить её вам в любую минуту.
    Я снова попытался уйти, но Гарри остановил меня, положив руку на плечо.
    — Вы дважды за одну ночь спасли жизнь моему отцу. Я хотел поблагодарить вас за это и сказать, что вы имеете право на самые резкие слова. Я узнал ваше имя, и мне рассказали о ваших заслугах.
    — Любой вестмен сделал бы на моем месте то же самое. А что касается заслуг, то есть люди, у которых их несравненно больше, чем у меня. Не смотрите на случившееся сквозь призму сыновней любви.
    — Раньше я был несправедлив к вам, теперь вы несправедливы к самому себе. Неужели вы так же относитесь и ко мне?
    — Ну уж к вам-то я никогда не относился несправедливо.
    — Тогда разрешите обратиться к вам с просьбой.
    — Сколько угодно.
    — Если я совершу что-то плохое или недостойное, браните меня, но не говорите о снисхождении. Прошу вас.
    — Согласен.
    — Спасибо, сэр. А теперь давайте вернемся к костру, пожелаем всем спокойной ночи, и я провожу вас в отведенные для вас покои. Лучше лечь пораньше, завтра надо встать с рассветом.
    — Зачем?
    — Я поставил капканы на бобров у Бифока и приглашаю вас пойти со мной за добычей.
    Он провел меня к пещере, приподнял полог из шкур, пропуская меня внутрь, и зажег свечу из оленьего жира.
    — Здесь вы можете спать, не опасаясь, что проснетесь с ревматизмом или насморком, — сказал он.
    — Вы считаете, что я настолько изнежен, что на свежем воздухе начинаю чихать и кашлять?
    — Что вы, сэр! Но дело в том, что ночи в долине холодные и сырые, а мне хотелось бы, чтобы вам у нас было удобно. Располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Спокойной ночи!
    Он подал мне руку и вышел, дружелюбно улыбнувшись на прощание. Оставшись один, я внимательно осмотрел мое пристанище, напоминавшее скорее монашескую келью. Это была не естественная пещера, как мне вначале показалось, а вырубленный в скале человеческой рукой грот. Каменный пол был устлан шкурами, у стены стоял сколоченный из толстых бревен топчан с ворохом шерстяных одеял. На колышках, вбитых в трещины гранитных скал, висели охотничьи принадлежности. Судя по всему, Гарри уступил мне собственное жилище.
    Огромная усталость, внезапно навалившаяся на меня, была главной причиной того, что я остался в тесной келье: тот, кто привык к бесконечному простору прерии, с трудом переносит тюрьму, которую люди гордо именуют домом.
    В пещере было тихо, поэтому я спал как убитый и проснулся позже, чем обычно, да и то меня разбудил чей-то голос:
    — Сэр, я готов подумать, что подушка и одеяло вам милее доброй охоты. Но учтите, что дичью, съеденной во сне, сыт не будешь.
    Я вскочил на ноги и, ещё не отойдя от сна, с недоумением уставился на человека у входа в пещеру. Это был Сэм Хокенс в полном трапперском снаряжении.
    — Через минуту я буду готов, дорогой Сэм.
    — Поторопитесь, маленький сэр уже давно ждет нас и горит нетерпением показать вам свои угодья.
    — Вы идете с нами?
    — Придется, чтоб мне лопнуть. Мальчику не по силам тащить на себе все снаряжение, а Олд Шеттерхэнд не вьючное животное.
    Гарри ждал нас у выхода из долины. Сэм забросил на спину полдюжины капканов и поспешил к мальчику.
    — Мы идем пешком? — спросил я.
    — Разве ваш конь умеет ставить силки или ловить бобров на дне реки? Надо поторапливаться, чтобы успеть вернуться до обеда, иначе нам придется поститься до вечера, — ответил Сэм. Он был все такой же неунывающий шутник.
    — Но мне надо напоить лошадь!
    — Не беспокойтесь, Гарри уже все сделал.
    Его слова обрадовали меня: Гарри позаботился о моем коне, а тем самым и о его хозяине. Да, Олд Файерхэнд сумел объяснить сыну, какого обращения я заслуживаю.
    Когда мы уже направились к выходу, к нам подошел Виннету. 
    — Сын Рибанны силен, как взрослый воин, от его глаз не ускользнет ни один бобр, а рука не сможет унести все шкурки, какие он сумеет добыть, — проговорил он в своей обычной сдержанной манере. Заметив, что я оглядываюсь и ищу взглядом Сволоу, Виннету добавил: — Мой брат может не беспокоиться, я позабочусь о его коне.
    Миновав узкий овражек, отделявший нашу «крепость» от равнины, мы пошли вдоль ручья, пока не добрались до того места, где он впадал в небольшую речушку, змеившуюся по Манкисити. По её берегам росли деревья, дикий виноград опутывал стволы, переплетаясь с ветками, свисал вниз, живой паутиной покрывая землю.
    Сэм Хокенс шел впереди, и я, глядя на его сгорбленную фигуру с капканами на спине, вспоминал, как по улицам моего родного города ходили бродячие торговцы мышеловками. Сходство было поразительное, с той лишь разницей, что Сэм не кричал, нахваливая свой товар, а шел совершенно бесшумно. Его ноги сами обходили те места, где мог бы остаться след, маленькие глазки буравили густые заросли. Стояла уже поздняя осень, но растительность ещё не пожухла.
    Внезапно Сэм остановился, приподнял вверх ветку, осторожно выглянул из-за неё и, убедившись, что все спокойно, зашагал дальше. Гарри последовал за ним.
    — Здесь у нас протоптана тропинка к бобровой плотине, сэр, — шепнул он мне.
    Действительно, за зеленым занавесом начиналась тропинка, петляющая по густым зарослям. Еще какое-то время мы шли вдоль реки, скрытые в гуще кустов, пока Сэм не остановился и не приложил палец к губам в знак молчания. С реки доносилось тихое посвистывание.
    — Пришли, — еле слышно, одними губами, произнес Гарри. — Часовые бобров уже насторожились.
    Мы застыли как вкопанные и стояли без малейшего движения, пока свист не смолк, и только тогда осторожно двинулись дальше. Подойдя к самому берегу, мы выглянули из-за кустов, и перед нами открылся необыкновенный вид на небольшую колонию бобров.
    Реку пересекала широкая плотина, по которой даже человек мог бы перебраться на противоположный берег. Четвероногие строители работали споро и слаженно. Одни подгрызали деревья и валили их в воду, другие доставляли их к плотине, третьи, орудуя хвостом, словно мастерком, обмазывали сооружение глиной.
    На берегу восседал большой бобр, внимательно поглядывавший по сторонам. Вдруг толстяк-часовой навострил уши, издал уже знакомый нам свист и скрылся под водой. Остальные зверьки мгновенно последовали за ним, забавно шлепая плоскими хвостами по воде и разбрызгивая её во все стороны.
    Но кто мог испугать безобидных зверьков? Самым большим и опасным их врагом остается человек. Не успел последний бобр скрыться под водой, как мы уже лежали под низко свисающими ветками пинии, с оружием в руках ожидая появления непрошеных гостей.
    Вскоре верхушки трав заколыхались, и на берег справа от нас вышли двое индейцев. У одного из них на плече висели капканы, второй нес бобровые шкурки. Они были вооружены и вели себя так, словно ожидали на каждом шагу встретить неприятеля.
    — Тысяча чертей, — прошипел сквозь зубы Сэм, — негодяи нашли наши капканы и собрали урожай, который не сеяли. Ну погодите! Старушка Лидди сейчас объяснит вам, кто хозяин капканов и шкурок, чтоб мне лопнуть!
    Он прицелился, но я, считая, что надо действовать без шума, схватил его за плечо и удержал. С первого взгляда было ясно, что к нам пожаловали индейцы понка, а боевая раскраска на их лицах говорила о том, что они вышли на тропу войны. Возможно, поблизости была не одна сотня кровожадных головорезов, готовых примчаться на звук выстрелов и расквитаться с нами за смерть товарищей.
    — Не стреляйте, Сэм! — прошептал я. — Возьмите с собой только нож. Наверняка они здесь не одни.
    Сэм Хокенс согласился со мной, хотя у него и чесались руки всадить в краснокожих по пуле.
    — Я, конечно, понимаю, что лучше убрать их потихоньку, но я человек старый, а мой нож притупился, и мне с двумя такими молодцами не справиться.
    — Я подсоблю вам.
    — Черт бы их побрал! Четыре капкана, по три с половиной доллара каждый! А за украденные бобровые шкуры они заплатят своими.
    — Вперед, Сэм, иначе будет поздно.
    Индейцы стояли к нам спиной, занятые поиском следов на берегу. Отложив ружье и достав нож, я медленно пополз к ним, как вдруг у самого уха раздался встревоженный шепот Гарри:
    — Сэр, позвольте мне сделать это за вас.
    — Не надо, Гарри. Убийство, пусть даже врага, не забава.
    Подкравшись к индейцам поближе, я прыжком вскочил на ноги, обвил левой рукой шею того, что стоял ближе ко мне, и ударил его между лопаток. Нож с хрустом вонзился в тело, и краснокожий без стона упал на землю. Читатель должен меня понять: я не люблю убивать, но индейцы могли по нашим следам найти вход в «крепость», а я не имел права подвергать смертельной опасности жизнь остальных членов общины трапперов.
    Не теряя ни секунды, я выхватил нож из раны, чтобы помочь Сэму, но тот уже стоял над поверженным врагом и даже успел снять с него скальп.
    — Теперь ты можешь ставить силки и капканы в Стране Вечной Охоты, — говорил он, деловито разглядывая скальп. — И хотя мне твоя шкурка без надобности, я все же оставлю её на память. Вы возьмете себе второй скальп?
    — Нет, — отказался я. — Вы же знаете, Сэм, как я отношусь к этому варварскому обычаю. Удивительно, что вы к этому пристрастились.
    — У меня есть на то свои причины, сэр. Мне пришлось воевать с такими краснокожими, что у меня не осталось ни капли жалости к ним, да и они меня не жалели. Смотрите!
    Он сорвал с головы свою потрепанную временем шляпу, а вместе с ней и длинноволосый парик, под которым скрывался багровый, ужасного вида скальпированный череп. Однако это зрелище было для меня не новым, поэтому и не произвело должного впечатления.
    — Что вы скажете на это, сэр? — продолжал оправдываться Сэм. — Я носил собственную шевелюру с раннего детства, привык к ней и имел на неё полное право, чтоб мне лопнуть! И вдруг появляется дюжина индейцев пауни и отнимает у меня мое естественное украшение. Пришлось идти в город, выкладывать три связки бобровых шкур и приобретать накладные волосы. Не спорю, парик — штука удобная, особенно летом, его можно снять, если вспотеешь; за него поплатился жизнью не один краснокожий, так что теперь содрать скальп — для меня большее удовольствие, чем поймать бобра.
    Он водрузил на прежнее место парик и шляпу и хотел было продолжить свои рассуждения о пользе накладных волос и необходимости снимать скальпы с индейцев, но мне пришлось остановить поток его красноречия. В любое мгновение следовало ждать нападения, к тому же надо было торопиться предупредить об опасности жителей «крепости».
    — Сэм, помогите мне спрятать трупы. Я с удовольствием выслушаю вас на досуге, а сейчас нам надо спешить.
    — Вы правы, сэр. Готов держать пари, что краснокожие скоро будут здесь. Пусть наш маленький сэр пока спрячется в кустах и следит, чтобы к нам никто не подобрался.
    Гарри подчинился, а мы утопили тела убитых нами индейцев в прибрежных камышах.
    — Вот и все, — подытожил Сэм. — Теперь их и с собаками не сыщешь. Возвращайтесь с мальчиком в «крепость» и предупредите остальных, а я пойду по их следу и разнюхаю, что к чему.
    — Сэм, может быть, вы сходите к отцу? — обратился к нему с просьбой Гарри. — В силках и капканах вам равных нет, но в разведке две пары молодых глаз видят лучше.
    — Так уж и быть, раз вы настаиваете, но если с вами что-нибудь случится, моей вины в том не будет.
    — Не волнуйтесь, Сэм. Вы ведь знаете, что со мной не так-то просто справиться. Вы сегодня уже сняли скальп, надо же и мне разжиться одним-другим трофеем.
    С этими словами Гарри скрылся в кустах. Я последовал за ним, и, хотя обстоятельства требовали напряженного внимания, я не мог оторвать глаз от складной фигуры мальчика, не мог не любоваться им. С ловкостью опытного вестмена он бесшумно продвигался сквозь густые заросли, каждое его движение было расчетливым, осторожным и уверенным одновременно. Его повадки говорили о том, что он с раннего детства жил в прерии и прошел через суровые испытания, обострившие его чувства и закалившие характер.
    Почти полчаса ушло у нас на то, чтобы продраться через заросли к следующей колонии бобров. Ни на плотине, ни на берегу не было видно ни одного зверька — верный признак того, что их потревожил человек.
    — Здесь стояли наши капканы, те самые, что украли у нас индейцы. Мы без труда найдем здесь их следы и пойдем по ним дальше. Смотрите, они пришли из лесу.
    Мальчик решительно направился в сторону леса, но я удержал его.
    — Гарри! — мягко, но с нажимом сказал я.
    Он остановился, вопросительно глядя на меня.
    — Мне кажется, было бы лучше, если бы вы вернулись, предоставив мне выяснить, откуда здесь взялись индейцы понка.
    — Лучше для кого, сэр?
    — Для всех нас. Вы представляете, как это опасно?
    — Не хуже, чем вы, сэр! Я побывал не в одной переделке, и никто не может сказать, что я вел себя недостойно перед лицом опасности. Может быть, вы думаете, что я испугаюсь, увидев разрисованные физиономии?
    Я сдался. Теперь мы шли среди стройных деревьев, под густой сенью их крон. Влажный, мягкий мох, ковром устилавший землю, хорошо сохранил отпечатки ног, обутых в мокасины.
    Внезапно Гарри, шедший впереди меня, остановился. Я взглянул на след и сразу понял, что на разведку вышли четверо краснокожих и именно в этом месте они разделились на пары. Такое количество разведчиков, да ещё в полном боевом снаряжении, говорило о том, что поблизости находится большой отряд и что, скорее всего, индейцы пришли мстить нам за своего вождя, убитого в схватке у железной дороги.
    — Что будем делать? — спросил Гарри. — Эти двое пошли к нашему лагерю. Нельзя допустить, чтобы они разведали подход к «крепости». Пойдем по следу или вернемся напрямик?
    — Ни то ни другое. Мы пойдем по следу, но не за ними, а в противоположном направлении и выясним, где укрылся их отряд, пересчитаем их и попробуем узнать, что они задумали. У входа в нашу «крепость» стоит часовой, поэтому не стоит беспокоиться.
    — Вы правы. Пойдемте.
    Склон горы, у подножия которой струилась река, порос лесом, тянувшимся по равнине до самого горизонта. Время от времени нам встречались глубокие крутые овраги, сплошь покрытые папоротником и колючим кустарником. Осторожно подбираясь к одному из таких оврагов, я почувствовал легкий запах дыма. Осматриваясь и принюхиваясь, я шел на запах индейского костра, как собака идет на запах дичи. Учуять запах костра краснокожих намного труднее, чем запах костра белых, которые не жалеют дров, в то время как коренные жители прерии лишь едва-едва поддерживают огонь. Виннету не раз говорил мне, что костер бледнолицых можно учуять за милю и что у них нельзя согреться, не поджарив пятки.
    — Прячьтесь в кустах, — шепнул я Гарри, — а я тем временем взгляну, кому понадобилось разводить огонь в наших владениях.
    — Почему бы нам не взглянуть вместе?
    — Чем больше глаз, тем больше опасность, что нас обнаружат, — не допускающим пререканий тоном ответил я на его просьбу.
    Судя по тому, что мальчик немедленно повиновался и, умело заметая следы, скрылся в зарослях, легенды о подвигах Олд Шеттерхэнда произвели на него впечатление.
    Прячась за деревьями, я подкрался к краю оврага, осторожно заглянул вниз, и от увиденного у меня перехватило дыхание. Медным изваянием у входа стоял длинноволосый индеец племени понка, вдоль обрыва пристроились ещё с полдюжины часовых, к счастью, не заметивших меня, а на самом дне расположились не менее сотни воинов. Пытаясь пересчитать их, переводя взгляд с одного краснокожего на другого, я вдруг застыл от изумления: у костра сидел не кто иной, как белый вождь Паранох, он же Тим Финетти! Возможно ли? Ведь я всадил свой нож в его грудь по самую рукоятку! Я помнил его лицо, искаженное гримасой боли и призрачным светом луны! Я сам видел, как Виннету, ведомый жаждой мести, снял с него скальп!
    Пораженный «воскрешением» покойника, я взирал на Параноха, с чьей головы свисала пышная скальповая прядь, достойная украсить голову известнейшего воина. Неужели рана его была не опасной? Или тут сказалось чудо знаменитой индейской медицины? Как бы то ни было, но Паранох, живой и невредимый, сидел сейчас у костра…
    Вертевший головой часовой повернулся в мою сторону, и мне пришлось укрыться. Не ожидая, пока нас обнаружат, я уполз назад и, знаками приказав Гарри двигаться за мной, снова пошел по следу краснокожих разведчиков. Добравшись до места, где следы раздваивались, я, ничего не объясняя Гарри, ставшему послушным и беспрекословно подчиняющимся малейшему моему знаку, пошел за двумя оставшимися в живых разведчиками.
    Теперь я был совершенно уверен в том, что индейцы понка, потерпев неудачу возле железной дороги, собрали многочисленный отряд и пошли за мной, Олд Файерхэндом и Виннету, чтобы отомстить. Пока Олд Файерхэнд зализывал раны, им удалось собрать сотню воинов, готовых рискнуть своей шкурой ради наживы. Но почему Параноху, чудом выжившему после схватки со мной, понадобилось столько воинов, чтобы сразиться с нами? И почему они не напали на нас в пути, но дали нам возможность достигнуть «крепости»? Скорее всего, Тим Финетти пронюхал об охотничьем поселении и теперь собирался завладеть им, уничтожив всех его жителей.
    Мы быстро шли по следу краснокожих разведчиков, когда вдруг из-за развесистого дерева послышалось бряцание металла. Велев Гарри спрятаться, я выхватил нож, прижался к земле и, огибая заросли, пополз в направлении странного звука. Через два десятка метров я увидел в траве сваленные в кучу капканы и пару кривых ног, обутых в огромные, не по размеру, мокасины, над которыми возвышалась охотничья куртка и потрепанная фетровая шляпа.
    Сэм Хокенс! Я увидел его обросшую седой щетиной физиономию, маленькие глазки и выдающийся нос. Но что он делает здесь, если, по моим расчетам, уже давно должен был находиться в «крепости»?
    В метре от вестмена лежала его допотопная Лидди. Я дотянулся до нее, подтащил её к себе и с опаской взвел проржавевший курок. Раздался громкий щелчок, Сэм повернулся на звук так быстро, что густые ветви дерева, среди которых колыхалась его голова, вцепились в шляпу и сдернули её вместе с париком. Увидев направленную на него его же Лидди, вестмен оцепенел, но, разобравшись, что к чему, растянул рот в широкой улыбке.
    — Сэм Хокенс, — шепнул я, — если вы немедленно не закроете рот, я запихну в него все ваши капканы.
    — Ну и напугали же вы меня, сэр, чтоб мне лопнуть! — тоже шепотом ответил вестмен, не издавший, несмотря на испуг, ни единого неосторожного звука. Водрузив на место парик и шляпу, он добавил: — Чтоб мне провалиться! У меня до сих пор мурашки бегут по коже! А если бы на вашем месте был краснокожий…
    — То вы, кроме скальпа, потеряли бы и парик, — прервал я его. — Получайте назад свое ружье и рассказывайте, почему это вам вздумалось здесь уснуть.
    — Уснуть? Конечно, вы сумели подкрасться ко мне незаметно, но я не спал. Здесь поблизости бродят два индейца, которых я собирался поймать и привести в наш лагерь. Но, ради Бога, не говорите никому, что застали меня врасплох. Прошу вас, молчите о том, что вы посрамили старого Сэма Хокенса.
    — Не беспокойтесь, сэр, я буду нем, как рыба.
    — Но где же маленький сэр?
    — Он здесь, рядом. Я услышал, как вы на весь лес гремите капканами, и решил проверить, откуда идет этот колокольный звон.
    — Колокольный звон? Неужели я так расшумелся? Старый, глупый енот! Собрался за скальпами, а его слышно в Канаде, чтоб мне лопнуть! — сокрушался Сэм. — А как вы здесь оказались? Напали на след краснокожих?
    Выслушав мой рассказ, он согласился с моими догадками.
    — Мда, — сказал он, — нам придется несладко. А я преспокойно шел назад в лагерь, как вдруг увидел двух краснокожих, крадущихся по зарослям шагах в восьми от меня. Какая неожиданная встреча, чтоб мне лопнуть. Пришлось мне спрятаться в кустах и понаблюдать за ними. Один из них пошел вниз по течению, а второй отправился разнюхивать, что делается в долине. Однако я уверен, что эта прогулка не пойдем им на пользу, чтоб мне лопнуть. Я буду ждать их здесь, чтобы расспросить о впечатлениях.
    — Вы думаете, они вернутся сюда?
    — Ну конечно, краснокожие лазутчики договорились встретиться там, где расстались. Если хотите помочь мне, засядьте вон в тех кустах, чтобы они оказались между двух огней. И приглядите за мальчиком, а то он от нетерпения Бог весть что натворит.
    Я охотно согласился помочь Сэму, и мы с Гарри укрылись в кустах. Ждать пришлось долго, только несколько часов спустя мы услышали тихие, крадущиеся шаги, и на поляну вышел высокий поседевший воин. У его пояса уже не хватало места для новых скальпов, и он украсил своими боевыми трофеями швы на куртке и штанах.
    Как только он оказался между нами, мы бросились на него и покончили с ним. Та же участь ожидала и второго разведчика. Теперь мы могли вернуться в «крепость» тем же путем, которым утром покинули её. У входа в кустах ежевики лежал Билл Паркер, который сообщил, что один из лазутчиков бродил в окрестностях нашего лагеря.
    — Ты был, есть и будешь гринхорном, Билл, пока краснокожие не снимут с тебя твою пышную шевелюру. Ты, наверное, подумал, что индеец пришел сюда подышать воздухом, и только поэтому не пристрелил его, чтоб мне лопнуть!
    — Попридержи язык, Сэм Хокенс! С каких это пор Билл Паркер стал для тебя гринхорном? Думай, что говоришь, старый енот. Не знаю, сколько сыновей было у твоей матери, но ты не самый умный из них, если ещё не понял, что разведчиков не убивают, чтобы не привлекать внимания врага.
    — Может быть, и так, но его скальп уже у меня.
    И Сэм Хокенс зашлепал по ручью и, прежде чем скрыться в каменном тоннеле, повернулся и предостерегающе произнес:
    — Смотри в оба, Билл. Этих краснокожих здесь чертова уйма, и они готовы сунуть нос, куда их не просят.
    На пронзительный свист старого траппера сбежались все жители «крепости» и молча, с напряженным вниманием выслушали наш рассказ. Только Олд Файерхэнд, когда я упомянул белого вождя Параноха, не смог сдержать крика радости:
    — Неужели? Теперь он от меня не уйдет, я выполню свою клятву. Я столько лет ждал!
    — Но как случилось, что у него снова отросли волосы?
    — Да так же, как и у Сэма Хокенса. В ту ночь вы его только ранили, и, пока я приходил в себя после схватки, он успел зализать раны и пустился за нами в погоню.
    — Тогда почему же он не напал на нас в пути?
    — По-видимому, он хочет разделаться не только с нами, но и со всей колонией трапперов. Мы ему как кость в горле. Вы очень устали, сэр?
    — Нет.
    — Я должен увидеть его. Проведите меня к их лагерю.
    — Если вам это действительно необходимо. Хочу обратить ваше внимание на то, что вылазка небезопасна. Лазутчики индейцев не вернутся, и остальные пойдут на их поиски. Если мы столкнемся с ними в лесу, обратный путь нам будет отрезан.
    — Не могу сказать, что вы не правы, но и сидеть здесь и дожидаться, пока они до нас доберутся, выше моих сил. Дик Стоун!
    Из толпы вышел Дик Стоун, который провел вчерашний день на охоте и потому не видел меня. Мы обнялись.
    — Ты слышал, куда мы собрались? — спросил его Олд Файерхэнд. — Бери ружье, сходим полюбуемся на краснокожих.
    — Я готов, сэр. Мы идем пешком?
    — Да, тот, кто остается в лагере, пусть спрячет бобровые шкуры в тайники. Может так случиться, что краснокожие не мытьем, так катаньем добьются своего и проникнут в «крепость». Гарри, ты с двумя Биллами, Паркером и Балчером, следите за порядком в лагере.
    — Отец, позволь мне пойти с тобой, — в голосе мальчика послышалась мольба.
    — Ты не сможешь помочь мне, дитя мое, отдохни, тебя ждет ещё не один поход.
    Гарри никак не хотел согласиться с решением отца, но тот был неумолим, и вскоре Олд Файерхэнд, я и Дик Стоун шагали вдоль ручья к выходу. Я сожалел, что с нами не было Виннету, ушедшего из лагеря несколько часов назад и до сих пор не вернувшегося. С одной стороны, апач с его дьявольски тонким чутьем был незаменим в наших условиях, когда, продираясь сквозь заросли, мы могли на каждом шагу нос к носу столкнуться с индейцами, посланными на поиски пропавших лазутчиков, с другой стороны, я беспокоился за него.
    Внезапно заросли перед нами заколыхались, и Виннету предстал перед нами. Наши руки, метнувшиеся было к оружию, опустились.
    — Виннету пойдет с белыми мужами, — произнес он, — чтобы провести их к Параноху и его воинам.
    Мы с удивлением воззрились на него, не понимая, откуда он узнал о присутствии индейцев понка.
    — Мой брат видел наших врагов? — спросил я.
    — Виннету хотел уберечь от опасности сына Рибанны и своего брата Олд Шеттерхэнда и пошел за ними. Он видел, как их ножи отняли жизнь у краснокожих, и он видел Параноха. Белый вождь украсил голову скальпом индейца из племени оседжо, но его волосы лживы и обманчивы, как и его язык. Виннету убьет его.
    — Прошу тебя, отдай его мне! Я, и только я, должен убить Параноха! — с горячностью воскликнул Олд Файерхэнд.
    — Виннету уже уступил его однажды своему другу. Теперь моя очередь…
    Я уже не слышал, что ответил Виннету и что ему на этот раз возразил Олд Файерхэнд, так как в ветках одного из кустов блеснули чьи-то глаза. Рванувшись туда и одним огромным прыжком преодолев разделяющее нас расстояние, ломая ветки и сучья, раздирающие мне в кровь лицо, я всем телом обрушился на лазутчика.
    Помяни черта, и он тут как тут. Это оказался именно Паранох, о котором мы говорили. Не успел я вцепиться ему в горло, как со всех сторон послышались вопли краснокожих, бросившихся на помощь своему вождю.
    Опешившие от неожиданности друзья быстро пришли в себя и ринулись в бой. Тем временем я уже прижимал коленями своего противника к земле, пальцами левой руки сдавливал ему горло, а правой с хрустом выворачивал его запястье, пытаясь заставить выронить нож. Паранох извивался ужом, яростно скалил зубы, накладной скальп соскользнул с головы, обнажая голый череп, глаза налились кровью, на губах выступила пена. Мне казалось, что подо мной беснуется дикое животное. Изо всех сил я сжимал его горло, пока Паранох не вздрогнул всем телом и не закрыл глаза. Голова его откинулась назад, он вытянулся и затих.
    Только после того как мой противник потерял сознание, я смог встать на ноги и осмотреться. То, что происходило вокруг меня, не поддается описанию словами. Ни мы, ни индейцы понка не решались пустить в ход огнестрельное оружие из опасения, что к противнику на звук выстрелов примчится помощь, а в рукопашной схватке, когда в ход идут только ножи и томагавки, краснокожим нет равных. В молчании переплетенные тела бойцов катались по земле.
    Виннету уже занес нож для удара в сердце поверженному противнику и не нуждался в моей помощи. Положение Олд Файерхэнда было более сложным: он лежал на одном индейце, а правой рукой, по которой струилась кровь, пытался прикрыться от наседавшего на него сзади второго краснокожего. Я поспешил к нему на выручку и успел в последнее мгновение отвести от вестмена смертельный удар и раскроить череп его противнику.
    Теперь можно было помочь и Дику Стоуну. Рядом с ним уже лежали два мертвых индейца, но третий, настоящий меднокожий гигант, теснил его, размахивая томагавком. Дик Стоун отступал, пошатываясь то ли от усталости, то ли от ран, и было видно, что его силы на исходе. Я бросился к нему, через мгновение индеец рухнул к моим ногам.
    Дик Стоун медленно опустился на землю и прерывающимся от напряжения голосом произнес:
    — Господи! Трое на одного — это уж слишком. Не успей вы вовремя, мне бы несдобровать. Спасибо.
    Олд Файерхэнд подошел к нам, протягивая мне руку, но вдруг его взгляд остановился на лежащем без движения Паранохе.
    — Тим Финетти? Возможно ли? Кто с ним сражался?
    — Моего белого брата не зря называют Олд Шеттерхэндом. Он снова победил Параноха в честном бою, — ответил за меня Виннету. — Великий Дух одарил его силой бизона, роющего рогом землю.
    — Боже мой! — воскликнул Олд Файерхэнд. — Я ещё никогда не встречал человека, подобного вам! Но как могло случиться, что Паранох устроил нам здесь засаду?
    — Он заметил следы белых охотников и пошел по ним, надеясь, что они приведут его в наш лагерь, — объяснил апач. — Его воины скоро будут здесь, поэтому нам следует немедленно вернуться в свои вигвамы.
    — Виннету прав, — поддержал его Дик Стоун. — Надо возвращаться.
    — Согласен, — отозвался Олд Файерхэнд. — Но сначала надо замести следы и перевязать раны. Сэр, вы, кажется, один не пострадали, — обратился он ко мне, зажимая рану на руке, из которой хлестала кровь. — Пройдите вперед и встаньте на часах, чтобы индейцы не застали нас врасплох.
    Он оторвал подол рубахи и наложил повязку на руку, и затем занялся ранами Дика Стоуна, у которого был вспорот бок. К счастью, раны обоих были неглубоки и неопасны для могучих тел бывалых вестменов.
    В несколько минут Виннету умело уничтожил следы сражения. Оставалось решить, что делать с Паранохом, лежащим на земле без сознания.
    — Придется его нести на себе, — предложил я.
    — Я с удовольствием помогу вам донести его, чтобы потом судить негодяя и вздернуть. Я сам выберу для него самый удобный в окрестностях сук. А пока потрудимся на его благо, — произнес Дик Стоун и принялся срезать толстые ветки и распускать на полосы одеяло Параноха, чтобы соорудить из них носилки.
    Когда я проснулся и вышел из моей кельи следующим утром, солнечные лучи ещё не прикоснулись к вершинам скал. Внизу, в долине, клубился туман, а на каменном уступе, где размещалась моя пещера, воздух был чист и прозрачен. Снизу доносились бравурные арии неизвестных мне птиц. Однако этот дивный утренний концерт не мог отвлечь меня от вчерашних событий.
    Один из наших охотников, бродивший накануне по лесам в поисках дичи, сообщил, что видел ещё один отряд индейцев понка, а значит, краснокожих, объявивших нам войну, было больше, чем мы предполагали, и наше положение становилось ещё более затруднительным. Все говорило о том, что понка вторглись в чужие владения с единственной целью — уничтожить колонию трапперов.
    Остаток вчерашнего дня и весь вечер мы провели в тревоге и в приготовлениях к возможной атаке неприятеля. Пленник, пришедший в себя уже в «крепости», лежал в одной из пещер, надежно связанный кожаными ремнями по рукам и ногам и тщательно оберегаемый стражей от любых случайностей.
    И все же, ломая голову над тем, как избежать печальной судьбы, уготованной нам индейцами, я пошел проверить, не случилось ли чего с пленником. Неожиданно звук шагов отвлек меня от раздумий. Передо мной стоял Гарри.
    — Доброе утро, сэр. Я вижу, вам, как и мне, не спится этой ночью.
    — Доброе утро, Гарри, — ответил я на его приветствие. — Просто я решил проверить, как охраняют Параноха. Положение у нас незавидное, поэтому бдительность нам не помешает.
    — Вы испугались краснокожих? — улыбнулся Гарри.
    — Надеюсь, вы уже убедились, что я человек не робкого десятка. Однако нас всего тринадцать человек, а против выступит больше сотни, поэтому в открытом бою никак не выстоять. В «крепости» нам тоже не отсидеться.
    — Не так страшен краснокожий, как его малюют, сэр! Нас тринадцать человек, но мы чего-нибудь да стоим. А наша крепость не по зубам даже тысяче дикарей.
    — Я не столь самонадеян, Гарри, как вы. За один день индейцы потеряли десять воинов, да ещё и вождя впридачу. Среди убитых Параноха нет, понка уже догадались, что он в наших руках. Теперь они горят жаждой мщения, а такая большая шайка сумеет добиться своего.
    — Я знаю этих людей и считаю, что у нас нет оснований для опасений, — продолжал самоуверенный мальчик, не желавший видеть собравшихся над ним туч. — Краснокожие — трусы, они нападают только исподтишка и на тех, кто не может дать им отпор. Мы с отцом пересекли их владения от Миссисипи до Тихого океана и от Мексики до Великих озер, и всегда они бежали от нас. Иногда, правда, и нам приходилось уносить ноги, но только в том случае, если их было слишком много, но, в конце концов, победа всегда оставалась за нами.
    Я глядел на разгоряченное лицо мальчика. Не знаю, что он прочел в моем взгляде, но после короткой паузы Гарри продолжил:
    — Я знаю, что вы придерживаетесь несколько иных взглядов, однако иногда в человеческом сердце поселяются чувства, не повиноваться которым не может ни один мужчина. Если бы нам вчера удалось добраться до устья реки, я показал бы вам могилу, в которой покоятся два существа, самых дорогих моему сердцу. Их убили краснокожие, и с тех пор моя рука сама тянется к оружию, как только я вижу развевающуюся на ветру скальповую прядь. Не один индеец упал с коня, сраженный пулей из этого пистолета.
    Он достал пистолет из-за пояса и протянул его мне, продолжая:
    — Из этого ствола вылетела пуля, пронзившая сердце моей матери. — Он на мгновение умолк. По его лицу пробежала тень печали, а голос зазвучал глухо. — Вы хороший стрелок, сэр, и мало кто может сравниться с вами в этом искусстве, но, уверяю вас, из этой старой пушки вам не попасть с пятнадцати шагов даже в слона. Можете себе представить, сколько мне пришлось упражняться, чтобы стрелять так, как я вам показал в Нью-Венанго. Я умею обращаться с любым оружием, но, если мне надо прикончить индейца, я всегда беру в руки только этот пистолет, потому что я поклялся: за каждое зернышко пороха, вытолкнувшего смертоносную пулю, взять жизнь одного краснокожего. Мне кажется, я уже близок к выполнению клятвы, и оружие, убившее мою мать, сегодня отомстит за нее.
    — Вы получили пистолет от Виннету?
    — Да. Что он вам рассказывал об этом?
    — Ничего.
    — Тогда присядьте, сэр. Эта история стоит того, чтобы её выслушать.
    Мы присели на камни, мальчик окинул изучающим взглядом долину и начал рассказ:
    — Мой отец был старшим лесничим в Старом Свете и счастливо жил с женой и маленьким сынишкой. Неважно, в какой стране это было, ибо теперь наша родина здесь. Разразилась политическая буря, покалечила судьбы многих людей и унесла их за океан. Жена не вынесла испытаний и неизвестности и скончалась на судне ещё до того, как изгои высадились на берег. Оставшись без средств к существованию в совершенно чужой ему стране, отец оставил сына на попечение одной зажиточной, но бездетной семьи, принявшей того как родного, а сам занялся тем, что умел делать, — уехал на Запад и стал охотником. Он много лет провел среди опасностей, но благодаря своим исключительным качествам сумел выйти невредимым из многочисленных схваток, чем снискал уважение белых и внушал страх краснокожим. Как-то во время одного из охотничьих походов он углубился в земли ассинибойнов, где впервые встретился с Виннету, прибывшим с берегов Колорадо в верховья Миссисипи за священной глиной для трубки мира племени апачей. Оба они были гостями вождя Та-Ша-Тунги, прониклись уважением друг к другу и поклялись в дружбе. Там же они познакомились с дочерью вождя Рибанной, прекрасной, как летнее утро, девушкой. Ни одна из дочерей племени ассинибойнов не умела так хорошо выделывать шкуры и так красиво вышивать одежду, как она. Когда Рибанна шла за хворостом для костра, она шагала с величием королевы, волна волос ниспадала до земли. Она была любимицей Великого Духа Маниту и гордостью своего племени, а все молодые воины горели жаждой бросить к её ногам скальпы врагов. Виннету был моложе всех её поклонников, отец самым старым из них.
    В душе белого охотника проснулись чувства, он ходил за Рибанной, разговаривал с ней, как с дочерью бледнолицых. Как-то вечером Виннету подошел к нему и сказал: «Белый человек не похож на детей своего народа, он никогда не произносит лживых слов, а всегда говорит правду своему брату Виннету».
    Отец чистосердечно ответил молодому апачу: «Мой краснокожий брат наделен силой воина и разумом, с которым не могут сравниться старики, занимавшие место в совете старейшин. Он никогда не жаждал крови невиновного, и я протянул ему руку дружбы. Говори, брат мой».
    «Мой брат любит Рибанну, дочь Та-Ша-Тунги?»
    «Она милее мне всех стад бизонов и всех скальпов краснокожих врагов».
    «Будет ли мой брат добр к Рибанне? Не оскорбит ли он её ушей грубым словом? Подарит ли он ей свое сердце?»
    «Я буду носить её на руках и не покину до конца дней — и в радости, и в горе».
    «Виннету знакомы язык и названия звезд, но его звезда погасла, а в сердце наступает ночь. Он страстно желал привести Рибанну в свой вигвам, чтобы отдыхать на её груди после трудной охоты или опасного похода. Но глаза дочери ассинибойнов смотрят только на моего белого брата, а губы её произносят только имя Олд Файерхэнда. Апач покинет страну счастья и отправится в одиночестве к берегам Рио-Пекос. Его рука никогда не прикоснется к женщине, и он никогда не услышит голос сына. Но он вернется к ассинибойнам, когда стада лосей начнут уходить на север. Горе тебе, если он увидит, что дочь Та-Ша-Тунги несчастна».
    На следующий день Виннету ушел из селения, а когда весной вернулся, блестящие глаза Рибанны сказали ему больше, чем слова. Мне было всего несколько дней от роду, и апач принял меня из её рук, поцеловал в губы и сказал: «Виннету будет над тобой как дерево, в ветвях которого засыпают птицы, а звери ищут защиту от дождей. Его жизнь — твоя жизнь, его кровь — твоя кровь. У него всегда хватит сил, чтобы защитить сына Рибанны. Пусть утренняя роса омывает твой путь, а солнечный свет согревает твои дороги».
    Проходили годы, я подрастал, играл с краснокожими мальчишками и мечтал о сражениях. Тем временем отец затосковал по старшему сыну, собрался на восток и взял меня с собой. Знакомство с братом и новым миром поразило меня. Я не хотел расставаться с новыми людьми, с городом, с иной жизнью. Отец оставил меня у опекунов и уехал один. Через год он вернулся за мной и повез на родину.
    На стойбище нас ждало пепелище. После длительных поисков мы нашли оставленный для нас Та-Ша-Тунгой вампум, особую нить с раковинами, с известием о том, что произошло.
    Тим Финетти, белый охотник, часто наведывался к ассинибойнам и тоже желал взять в жены прекрасную Рибанну. Но, будучи негодяем по натуре, он был знаменит тем, что даже у своих друзей воровал шкурки. Ему отказали. Узнав, что Рибанна стала женой отца, он пошел к племени черноногих и уговорил их выступить в поход против ассинибойнов.
    Черноногие выкопали топор войны и напали на стойбище, когда все воины были на охоте. Они сожгли вигвамы, убили стариков и детей, а девушек и женщин увели в плен. Воины ассинибойнов, вернувшись в разоренное стойбище, в тот же день пустились по следу врага. Все произошло лишь несколько дней тому назад, и мы надеялись нагнать их.
    По пути мы встретили Виннету, который шел к нам через горы. Узнав от отца о происшедшем, он молча повернул коня и присоединился к нам. Мне никогда не забыть этих двух мужей, скакавших рядом друг с другом, чтобы догнать неприятеля и отомстить. Соединившись с отрядом ассинибойнов, мы обнаружили черноногих неподалеку отсюда. Наши воины ждали темноты, чтобы напасть на их лагерь. Мне приказали сторожить лошадей, но я не выдержал и прокрался на опушку леса. Не успел я устроиться в кустах, как прозвучал первый выстрел.
    Это была страшная ночь. Неприятель превосходил нас численностью, и, несмотря на ярость и жажду мести, мы потерпели поражение. Звуки боя утихли только на рассвете. Я видел переплетенные в смертельном объятии тела, слышал стоны и хрипы раненых и умирающих. Я лежал на траве, мокрый от росы и слез. Потом вернулся к лошадям, но там никого не было, и меня охватил ужас, когда я услышал победный клич черноногих.
    До вечера я просидел в укрытии и только в темноте отважился выйти на поле боя. В ужасе бродил я среди освещенных луной мертвых тел, пока не наткнулся на мать. Несчастная лежала с простреленной грудью, сжимая в объятиях мою сестренку, которой размозжили голову. От жуткого зрелища я лишился чувств и упал на бездыханные тела моих близких.
    Не знаю, сколько времени я пролежал так. Я пришел в себя от звука чьих-то шагов, приподнялся и — о какое счастье! — увидел отца и Виннету — с кровоточащими ранами, в одежде, превратившейся в лохмотья. Черноногие сумели схватить их, связать и увести в плен, но им удалось перетереть веревки и убежать.
    Глубоко вздохнув, Гарри умолк и невидящим взором посмотрел вдаль. Спустя какое-то время он неожиданно повернулся ко мне и спросил:
    — У вас есть мать, сэр?
    — Да, она ещё жива.
    — Что бы вы сделали с человеком, который убил ее?
    — Я отдал бы убийцу в руки правосудия.
    — Но здесь, на Западе, руки у правосудия слишком слабые и короткие, и мужчинам приходится самим быть судьями и палачами.
    — Между местью и наказанием есть существенная разница, Гарри. Месть лишает человека тех качеств, которые и отличают его от животного.
    — Вам легко говорить так, потому что в ваших жилах нет ни капли индейской крови. Но если человек добровольно отрекается от разума и жалости к ближнему и становится диким зверем, то с ним и надо обращаться как с диким зверем и преследовать до тех пор, пока смертоносная пуля не убьет его. Когда мы похоронили наших дорогих, чтобы уберечь их тела от стервятников, в наших сердцах осталось одно лишь чувство: ненависть к убийцам. И клятва, принесенная тогда Виннету, стала нашей общей клятвой: «Вождь апачей нашел стрелу мести. Его глаза зорки, ноги легки, его рука сжимает быстрый, как молния, томагавк. Он будет искать и найдет Параноха, убийцу Рибанны, прекрасной дочери ассинибойнов, и возьмет его скальп за жизнь горной розы».
    — Ее убил Тим Финетти?
    — Да. В начале боя, когда казалось, что черноногие не выстоят под нашим натиском, он застрелил её, чтобы она не досталась никому. Все произошло на глазах у Виннету; апач в ярости бросился на Параноха и наверняка убил бы его, если бы негодяю не пришли на помощь полторы дюжины краснокожих. Виннету сражался как лев, но, когда на его теле не осталось живого места от ран, его сумели схватить и связать. В насмешку ему оставили незаряженный пистолет, который он потом подарил мне и с которым я никогда не расстаюсь ни в прерии, ни в городах белых.
    — Я все же должен заметить вам, что…
    Он остановил меня нетерпеливым движением руки:
    — Я знаю, что вы хотите сказать, поскольку я сам говорил себе то же самое тысячу раз. Вы слышали легенду о привидениях, которые ураганом мчатся по равнине, уничтожая все, что стоит у них на пути? Вам не кажется, что это и есть символ прерии, где ничем не обузданная воля человека захлестывает все, и что так и будет до тех пор, пока сюда не придет цивилизация и не принесет с собой закон? В моих жилах катятся волны неограниченной свободы. Я пытаюсь устоять перед их натиском, но часто боюсь, что они поглотят меня.
    В его словах звучало горькое предчувствие. Он замолчал, а я долго не решался нарушить тишину. Мальчик рассуждал и действовал как взрослый, я понимал, что не имею права осуждать его поступки, но все же попытался убедить его, что человек должен оставаться человеком в любых обстоятельствах. Он кивал головой, но я чувствовал, что мои слова не могут пробить панцирь, выкованный из жажды мести.
    Внезапно снизу раздался громкий свист.
    — Отец зовет нас, — произнес Гарри. — Пойдемте, для пленника настал смертный час.
    Я встал и, взяв его за руку, попытался заглянуть в его глаза.
    — Гарри, можете ли вы выполнить мою просьбу?
    — С удовольствием, если вы не потребуете у меня невыполнимого.
    — Оставьте пленника взрослым мужчинам.
    — Вы просите меня о невозможном. Я всю жизнь мечтал о том, как окажусь лицом к лицу с Паранохом, как уничтожу его. Я рисовал себе час мести всеми возможными красками, это мгновение было целью моей жизни, той ценой, которая могла бы оплатить все труды и лишения. И теперь, когда я так близок к мечте, я должен от неё отказаться? Нет, нет и ещё раз нет!
    — Я знаю, что Паранох достоин самого сурового наказания, но вам не обязательно лично принимать участие в казни. Человек должен стремиться к более высоким целям, чем ваши, а человеческое сердце не может быть всецело отдано мести.
    — Ваши слова хороши, сэр, но я имею право остаться при своем мнении и никак не могу выполнить вашу просьбу. Пойдемте вниз.
    У мальчика была необычайная, изломанная судьба. В глубине души я понимал, что у него более чем веские причины быть суровым, но я жалел его, думая о том, как легко в его возрасте перешагнуть границу справедливой беспощадности и войти во вкус пролитой крови. Все ещё взволнованный, размышляя о нашей беседе, я медленно двинулся за ним.
    Спустившись вниз, я первым делом подошел к верному коню, потрепал по шее, угостил кусочком лепешки и только потом направился к охотникам, собравшимся вокруг Параноха и обсуждавшим, как лучше его казнить.
    — Смерть ему, негодяю, — говорил Сэм Хокенс. — Но я слишком забочусь о чести моей старушки Лидди, чтобы позволить ей выстрелить в такого мерзавца.
    — Нечего тратить на него пули, — соглашался с ним Дик Стоун. — Вздернуть его на суку, ничего другого он не заслуживает. А что вы скажете, сэр? — обратился он к Олд Файерхэнду.
    — Боюсь, что смерть мерзавца опозорит нашу прекрасную долину. Он убил моих родных на берегу Бифока, там он и понесет заслуженную кару. Место, некогда слышавшее мою клятву, будет свидетелем её исполнения.
    — Тогда зачем я тащил сюда этого лысого негодяя? — вмешался Дик Стоун. — Зачем зря рисковать? Мне совсем не хочется расставаться с моей шевелюрой. Весь лес снаружи «крепости» кишмя кишит краснокожими дьяволами.
    — Что думает об этом вождь апачей Виннету? — спросил Олд Файерхэнд, понимая, что Дик Стоун прав.
    — Виннету не боится стрел индейцев понка. У его пояса уже висит скальп Параноха, и он дарит этого койота своему белому брату.
    — А как считаете вы? — обратился ко мне Олд Файерхэнд.
    — Казните его, как хотите, но только поскорее. Никто из нас не боится индейцев, но к чему зря подвергать себя опасности? Этот человек не стоит того.
    — Оставайтесь здесь, сэр, и сторожите свою спальню, — вмешался Гарри в разговор взрослых, бросив на меня странный взгляд. — Я требую привести приговор в исполнение только там, где лежат жертвы убийц. Сама судьба отдала его в наши руки именно здесь. Я вижу в том знак провидения и требую выполнить клятву на могиле, где я её принес.
    Пленник стоял, привязанный к стволу толстого дерева. Кожаные ремни глубоко врезались в его тело, но, несмотря на боль и на то, что здесь решали его судьбу, лицо, изборожденное следами былых страстей, не дрогнуло. В его пугающих чертах, казалось, отражалась вся его жизнь, полная дьявольских преступлений, а вид багрового, едва зажившего голого черепа только усиливал жуткое впечатление.
    Совет затянулся, но я уже не принимал в нем участия. Наконец все разошлись и стали готовиться в дорогу. Я удивлялся воле мальчика, заставившего взрослых подчиниться, и в то же время никак не мог избавиться от предчувствия несчастья. Олд Файерхэнд подошел ко мне, положил руку на плечо и произнес:
    — Пусть свершится судьба. Не судите нас по своим законам, сэр.
    — Я не смею осуждать вас. Преступление должно быть наказано. Но позвольте мне уклониться от личного участия в казни. Вы все-таки решили идти на Бифок?
    — Да. А вас я попрошу позаботиться об охране лагеря.
    — Когда вы вернетесь?
    — Трудно сказать. Все зависит от того, насколько быстро сумели прийти в себя индейцы. Прощайте и глядите в оба.
    Параноха отвязали от дерева, сунули ему в рот кляп, притянули его ремнями к носилкам, маленький отряд зашагал к выходу из долины. Виннету, прежде чем присоединиться к уходящим вестменам, подошел ко мне:
    — Мой белый брат остается в «крепости»?
    — Вождь апачей знает мои мысли, поэтому мои губы могут молчать.
    — Мой брат осторожен, он проверяет глубину, прежде чем войти в воду, но Виннету должен идти с сыном Рибанны, павшей от руки Параноха.
    После их ухода в «крепости» остались только трое вестменов, среди них и Дик Стоун. Я собрал их и сказал, что собираюсь выйти на разведку и осмотреть окрестности «крепости».
    — Не стоит, сэр, — сказал Дик. — У входа в долину стоит часовой, а нам лучше отдохнуть перед трудной работой. Чует мое сердце, что нам сегодня придется попотеть.
    — Что вы имеете в виду?
    — У краснокожих хорошие глаза и чуткие уши, конечно, они что-нибудь да пронюхают и вполне могут нагрянуть сюда.
    — Ваше сердце правильно чует, Дик. Именно поэтому я и схожу посмотрю, что делается вокруг «крепости». Ждите меня здесь, я скоро вернусь.
    Я набил магазин штуцера патронами до отказа и вышел. Часовой, укрывшийся в кустах ежевики, заверил меня, что ничего подозрительного не происходило, но я давно знал, как иногда беспечно ведут себя даже бывалые охотники, и научился доверять только собственным глазам. Не ошибся я и на этот раз. Продравшись сквозь колючие заросли, почти у самого входа в долину я обнаружил одну свежесломанную веточку и принялся пядь за пядью осматривать землю. Еще недавно там лежал человек, который, уходя, тщательно разровнял опавшие листья, чтобы на них не осталось никаких следов.
    Краснокожие обнаружили вход в долину и видели, как мои друзья вышли из «крепости» с Паранохом! Но прежде всего они постараются выручить своего вождя и только после этого пойдут на штурм лагеря. Нельзя было терять ни минуты, и, отдав распоряжение оставшимся троим вестменам вооружиться и быть начеку, я поспешил за отрядом.
    Вскоре я уже добрался до места вчерашней схватки: трава на поляне была вытоптана, трупы убитых нами индейцев исчезли. Сбывались мои худшие предположения, тем более что вдоль следов белых потянулись отпечатки не одной пары ног в мокасинах. За ними следили, и число индейцев, идущих по пятам отряда, увеличивалось по мере удаления от «крепости». Я прибавил шагу и удвоил осторожность: по моим расчетам, где-то здесь краснокожие должны были напасть из засады на вестменов.
    Так я дошел до места слияния рек Бифок и Манкисити. Судя по рассказу Гарри, здесь и произошло печальное сражение, положившее начало смертельной вражде и ненависти между его отцом и Паранохом, и здесь же похоронили его сестру и мать. Кустарник уступил место высокой густой траве, деревья расступились, образуя большую поляну, на которой я увидел оживленно беседующих охотников. Паранох с кляпом во рту стоял, привязанный к огромной пинии.
    К сожалению, я был не единственным зрителем: впереди меня, не спуская глаз с бледнолицых, крались трое индейцев. Остальные, должно быть, обходили поляну со всех сторон, чтобы отрезать моим товарищам все пути к отступлению. Медлить было нельзя, и я, вскинув штуцер, нажал на курок.
    Мой выстрел прозвучал как гром с ясного неба как для белых, так и для краснокожих. Но не успело умолкнуть его эхо в лесу, как на поляну полетела туча стрел, затем раздался боевой клич, и из кустов высыпало полсотни воющих раскрашенных индейцев.
    Расстреляв все патроны, я тоже бросился на поляну вслед за краснокожими и увидел, что Гарри, не обращая внимания на опасность, целится из пистолета в Параноха. Какой же сильной была его ненависть, если думал он не о спасении собственной жизни, а о казни мерзавца! Однако выстрелить ему помешал огромного роста индеец, одним ударом сваливший мальчика с ног и уже занесший томагавк над его головой. Орудуя штуцером, как дубиной, я, не теряя времени, размозжил череп великану, и он рухнул прямо на Гарри, обагрив его своей кровью.
    Охотники, люди бывалые, не растерялись. Кто-то встал спиной друг к другу, кто-то прислонился к дереву — все они яростно защищались от наседавших со всех сторон индейцев, но многие уж были ранены, а силы слишком неравны.
    Виннету и Олд Файерхэнд бросились к Параноху, но перед ними выросла стена из краснокожих, пробиться сквозь которую не смог бы даже герой из легенд. Освобожденный от пут Тим взмахнул руками, выхватил у кого-то томагавк и, скрежеща зубами, набросился на Виннету.
    — Иди сюда, собака пимо! Ты жизнью заплатишь мне за мой скальп!
    «Пимо»! Что может быть оскорбительнее для апача, чем услышать из уст врага это слово? Виннету, несмотря на раны, в бешенстве ринулся к смертельному врагу, но о каком честном поединке могла идти речь, если Паранох был отъявленным мерзавцем? Вождя апачей окружили со всех сторон, а друзья трапперы защищали свою жизнь и не могли прийти на помощь.
    Понимая, что нам не продержаться даже десяти минут, я взвалил на плечо Гарри, размахивая штуцером, пробился сквозь толпу краснокожих и громко крикнул, перекрывая шум боя:
    — В воду! Скорее в воду!
    Я прыгнул с обрыва и почувствовал, как над моей головой сомкнулась волна. Река была глубокая, но узкая, и в несколько взмахов я добрался до противоположного берега. Мальчик пришел в себя. Однако и тут было небезопасно. Я оглянулся и увидел, что те из моих товарищей, кто смог прорвать кольцо врагов, последовали моему примеру. За ними с воем неслись индейцы, а это значило, что битва ещё не кончена и будет продолжена на этом берегу. Решив перебраться через излучину и снова переплыть на противоположный берег, чтоб обмануть индейцев, я потащил мальчика с собой, но тот вдруг стал упираться.
    — Отец! — воскликнул он в тревоге. — Я должен быть с ним, я не могу оставить его!
    Мимо нас, шлепая мокрыми мокасинами, быстро проковылял Сэм Хокенс.
    — Мы не сможем помочь отцу! — торопил я Гарри, чуть ли не силком таща его за собой. — Твой отец выберется сам.
    Продравшись сквозь прибрежные заросли, мы снова пересекли реку. Старый Сэм Хокенс ждал нас на том берегу, отряхиваясь, словно собака после купания. Теперь можно было возвращаться в «крепость», но глазки Сэма вдруг хитро блеснули.
    — Сэр, давайте вернемся на ту злополучную поляну. Насколько я знаю краснокожих, они не умеют плавать с оружием.
    — Ну и что, Сэм? В любом случае возвращаться опасно.
    — Опасно? Мы только заглянем туда на минутку и посмотрим, не оставили ли они для нас свои пушки.
    Петляя между кустами и подпрыгивая, словно кенгуру, Сэм помчался к поляне. Не раздумывая, я побежал за ним. Действительно, в траве на берегу валялись луки, колчаны со стрелами и ружья. Пока Сэм Хокенс собирал ружья, я рубил томагавком луки.
    — Какие прекрасные ружья! — восклицал Сэм, глядя на ворох древних мушкетов. — В их стволах поселятся раки, хоть малая, а все-таки будет от них польза, — и он без сожаления швырнул их в воду. — Пойдемте отсюда, а то мне здесь как-то не по себе, чтоб мне лопнуть.
    И мы кратчайшим путем помчались к «крепости». Наверняка основные силы краснокожих уже подтягивались к нашему лагерю, чтобы окружить его и не дать нам соединиться с оставшимися там трапперами.
    Не прошли мы и полпути, как услышали выстрел.
    — Вперед, сэр! Я узнаю звук карабина Билла Балчера! — воскликнул Сэм Хокенс, ускоряя шаг.
    Гарри молча, с выражением тревоги на лице шел за мною. Чувствовалось, что он уже раскаивается в том, что настоял на казни у могилы матери, но у меня не было ни времени, ни желания упрекать его в этом.
    Выстрелы повторились, и мы уже не сомневались, что индейцы начали осаду «крепости». Наши товарищи нуждались в помощи. Перейдя с шага на бег, мы вскоре добрались до опушки леса, где начинался каменный тоннель и где я сегодня утром нашел следы лазутчика, наблюдавшего за отрядом Олд Файерхэнда. Здесь же поблизости должны были засесть краснокожие и перекрыть вход и выход.
    Внезапно послышался шорох, словно кто-то, позабыв об осторожности, продирался сквозь кусты, и, к нашей радости, через минуту перед нами предстали Олд Файерхэнд, Виннету и ещё два траппера. Лицо Гарри вспыхнуло от счастья, когда он увидел, что отцу удалось уйти от погони.
    — Вы слышали выстрелы? — спросил возбужденно Олд Файерхэнд.
    — Да, — ответил я сурово. — Думаю, что, пока мы прогуливались, индейцы подобрались к «крепости».
    — Поспешим туда! Я знаю, что виноват, но сейчас не время для упреков! Вход в долину узок, и один человек там сдержит сотню нападающих, но сначала надо разведать, что там случилось.
    — Ничего не случилось, сэр, — отозвался язвительный Сэм Хокенс, — если не считать того, что краснокожие дьяволы уселись у нашего гнездышка и, как кошка, ожидают, когда птенец сам упадет вниз. На часах там стоит Билл Балчер, он человек вспыльчивый и, видимо, решил угостить гостей пулей.
    — Как бы там ни было, мы должны пробиться в «крепость». Учтите, что наши преследователи присоединятся к осаждающим, и тогда индейцев будет вдвое больше, а значит, и нам будет вдвое труднее проскользнуть мимо них.
    — А что будет с остальными охотниками, которых вы вывели утром из крепости? — поинтересовался я.
    — Вы правы. Нельзя оставлять их вне лагеря, поодиночке им не пробиться.
    — Мои белые братья останутся здесь, — вмешался Виннету, — а я схожу посмотрю, как далеко расположились воины понка.
    И не успели мы его остановить, как он уже скрылся в кустах. За то время, пока мы ждали его возвращения, к нам присоединились ещё двое вестменов, удачно избежавших погони. И хотя среди нас один я не был ранен, наш маленький отряд снова был готов к бою.
    Виннету возвратился через полчаса. У его пояса висел свежий скальп, а это значило, что индейцы скоро догадаются о том, что у них в тылу появился неприятель. Растянувшись цепью, мы двинулись вперед и, приблизившись к залегшим на опушке леса краснокожим, дали залп, затем второй. Бросив на месте раненых и убитых, индейцы бросились врассыпную, но, даже отступая, они избегали открытых мест, чтобы не стать легкой мишенью для наших ружей.
    Теперь можно было беспрепятственно войти в «крепость», что мы и сделали. Как выяснилось, Билл Балчер вовремя заметил подкрадывающихся краснокожих и успел скрыться в тоннеле. Те бросились за ним, но хватило всего лишь нескольких выстрелов, чтобы остановить их.
    Мы ещё стояли в тоннеле, рассказывая прибежавшим остальным вестменам о наших приключениях, когда снаружи донесся гул, словно на нас неслось стадо бизонов. Снова схватившись за оружие, мы выбежали из «крепости», готовые отразить новую атаку, но, к своему удивлению, увидели не краснокожих, а табун лошадей, который вел человек в трапперской одежде с залитым кровью лицом. Остановив лошадей у того места, где обычно стоял часовой, он осмотрелся, никого не заметив, осуждающе покачал головой и направился к тоннелю.
    — Да это же Билл Паркер, чтоб мне лопнуть! — раздался над моим ухом голос Сэма Хокенса. — Никто, кроме него, не сидит так неловко на лошади!
    — Ты прав, старый енот, это действительно я. Билл Паркер — гринхорн, говорил ты. Что ты скажешь теперь? — Тут он увидел всех нас и воскликнул: — Слава тебе, Господи! Поздравляю вас, джентльмены, в состязаниях по бегу вы оставили позади всех краснокожих. Но не обижайтесь, единственный сын моей матери тоже пустился наутек, потому что лучше бежать, чем замертво лежать.
    — Ты прав, Билл, но скажи, откуда у тебя эти лошади? — удивленно спросил Олд Файерхэнд.
    — Как вам сказать. Просто мне пришла в голову дурацкая мысль, что краснокожие дьяволы будут искать старого Паркера везде, только не в своем собственном лагере. Поэтому я и направился туда, но там было пусто. Тогда я, как настоящий гринхорн — должен же я оправдать почетное звание, которое дал мне Сэм Хокенс, — так вот я, как гринхорн, порыскал по лесу и нашел то место, где индейцы спрятали лошадей. При них было всего два стражника, пришлось с ними потолковать, что, поверьте, здоровья мне не прибавило, но зато я уговорил их подарить мне весь табун. Старых кляч я отпустил в прерию, а этих привел сюда.
    — Ай да Билл! — нахваливал друга Дик Стоун. — Котелок у тебя что надо.
    — Конечно, что надо, — скромно согласился Билл Паркер. — Теперь без лошадей краснокожим крышка. Ба, что я вижу! — воскликнул он, заметив трупы индейцев. — Так они уже приходили к нам в гости! И отдали Богу душу после угощения. Добро пожаловать! Остальных ждет тот же прием. Но вы только посмотрите на лошадей! Как вам этот гнедой? Наверное, это конь вождя.
    — Которого мы отпустили погулять. Где же это видано, чтобы мыши поймали кота, а потом дали ему удрать! — проворчал Сэм Хокенс.
    Но Олд Файерхэнд не слышал ворчания Сэма. Как зачарованный, он смотрел на гнедого скакуна.
    — Великолепная лошадь! — в восторге обратился он ко мне. — Если бы я мог выбирать — он или Сволоу, я скорее бы выбрал его.
    — Виннету разговаривает с душой коня и слышит, как бьется его сердце, — как всегда веско и вовремя, вмешался в наш разговор Виннету.
    Вдруг раздался пронзительный свист, и в плечо Сэма Хокенса ударила стрела, но наконечник из обсидиана не сумел пробить кожаный панцирь. В то же мгновение послышалось оглушительное «Хо-хо-хи!», но ни один краснокожий так и не посмел предстать перед нами. По-видимому, они только пытались напугать нас. Сэм Хокенс поднял стрелу, презрительно посмотрел на неё и сказал:
    — Я тридцать лет нашивал заплату на заплату! Неужели они думают, что смогут дротиком пробить мою куртку! Да она теперь тверже железных доспехов, чтоб мне лопнуть!
    Куртка Сэма действительно заслуживала похвалы, но любоваться ею было не время. Судя по тому, что индейцы не перешли в нападение, их было ещё немного, остальные, по-видимому, искали утопленное в реке оружие, чинили луки и изготавливали новые стрелы. Следовало прежде всего отогнать их подальше от «крепости», чтобы, не подставляясь под их пули и стрелы, провести сквозь узкий проход лошадей, поэтому мы, схватив оружие, кинулись в лес, чтобы ответить на приветствие краснокожих. Однако, как мы их ни искали, индейцев и след простыл: скорее всего, они отступили назад, чтобы на безопасном расстоянии дождаться подкрепления.
    Солнце уже клонилось к закату, вестмены, не получившие ран в схватке, стали на часах, остальные собрались у костра.
    К счастью, ни один из охотников не пострадал серьезно в сражении. Почувствовав себя в безопасности, утолив голод и жажду и немного отдохнув, они оживились. Всем хотелось рассказать о своих подвигах и высказаться о том, как лучше защитить лагерь от индейцев. Дюжина снятых в бою скальпов придала вестменам самоуверенности, и уже никто не сомневался, что нам удастся устоять против ярости краснокожих. В пещерах хранились запасы продовольствия, которых хватило бы не на одну неделю осады, боеприпасов тоже было в избытке, так что враги могли сколько угодно стеречь выход или расшибать от нетерпения лбы об острые скалы, надежной стражей окружавшие долину.
    Даже опытный Олд Файерхэнд недооценивал опасность, и только Виннету, не принимая участия в ликовании по поводу временной удачи, лежал рядом со мной с отсутствующим видом.
    — Взгляд моего краснокожего брата мрачен, а лоб нахмурен. Какие мысли тревожат сердце апача? — спросил я.
    — Виннету разговаривает с Великим Духом. Он видит смерть, врывающуюся через проход и спускающуюся с гор. В долине бушует пламя, а вода покраснела от крови. Разум белых помутился от жажды мести, а глаза ослепли от ненависти. Паранох придет за скальпами охотников, но Виннету сразится с ним и споет песню смерти над телом врага.
    — Но как могут индейцы ворваться в «крепость»? Им не проникнуть сюда через проход.
    — Мой брат произносит слова, в которые не верит сам. Разве может одно ружье остановить сотни врагов?
    Виннету был прав. Он повторил вслух мои мысли. Один человек не в состоянии защитить узкий проход от многочисленных врагов, он может поразить первых, но остальные растопчут его и прорвутся. Я поделился нашими сомнениями с Олд Файерхэндом, но он ответил:
    — Тогда мы встретим их залпом у выхода из тоннеля.
    Его довод меня не убедил, но и спорить не имело смысла. С наступлением темноты мы удвоили стражу. Я должен был встать на часах только на рассвете, когда индейцы предпочитают нападать на врага, чтобы застать его врасплох, но тягостное чувство беспокойства овладело моей душой, и внутренне я был готов вступить в бой в любое мгновение.
    Чтобы как-то занять себя, я пошел искать Сволоу. Он щипал траву в дальнем конце долины у подножия взмывавшей вверх скальной стены. Похлопав его по шее и угостив лепешкой, я уже собрался было уходить, когда мое внимание привлек легкий шорох, донесшийся сверху.
    Конь поднял голову, готовый предупредить меня об опасности громким фырканьем. Я быстро схватил его за узду и прикрыл ладонью раздутые ноздри, чтобы Сволоу не выдал наше присутствие. Я с напряжением вглядывался в ночное небо, надеясь различить на его фоне темные силуэты. Прошла минута, другая. Может быть, со скалы сорвался случайный камень? Или он был сброшен чьим-то неосторожным движением, а теперь неизвестные выжидают?
    Наконец на скалах появились тени осторожно спускающихся вниз индейцев. Шедший впереди проводник двигался уверенно, словно бывал здесь уже не раз и хорошо знал тайную тропу. Еще немного, и враги ступят на дно долины.
    Я мысленно бранил себя: если бы я не поддался общему легкомыслию и захватил с собой штуцер, достаточно было одного выстрела, чтоб убить проводника, без которого остальные не смогли бы сделать и шагу. При мне же были только револьверы, совершенно непригодные для прицельной стрельбы на таком расстоянии. Поднимать же пустую пальбу лишь для того, чтобы предупредить товарищей, тоже было нельзя: прежде чем ко мне подоспеет помощь, индейцы успеют до меня добраться, тем более что, убегая, я попаду на открытое пространство, где даже плохой стрелок может всадить в меня пулю. И я решил прибегнуть к хитрости.
    Проводник приближался к скальному уступу, что находился как раз на полпути между нами. «Если я успею туда до него, — подумал я, — мне ничего не будет стоит убить и его, и ещё дюжину идущих за ним краснокожих».
    Цепляясь руками за валуны, я полез вверх, но тут со стороны входа донеслись выстрелы. Дьявольски хитрый Паранох, видимо, оставил снаружи десяток-другой индейцев, чтобы разыграть нападение и отвлечь наше внимание от истинной опасности. Я изо всех сил карабкался вверх, мои пальцы уже цеплялись за край уступа, к которому я так стремился, как вдруг камень выскользнул из-под моей ноги, и, не удержавшись, я полетел вниз, пересчитывая ребрами все острые и тупые углы скалы. От удара о землю я потерял сознание.
    Когда я пришел в себя и вспомнил, что со мной произошло, индейцы находились от меня уже на расстоянии нескольких шагов. Тело пронзала острая боль, но я, превозмогая себя, вскочил на ноги, выстрелил несколько раз по темным силуэтам и, взобравшись на спину Сволоу, помчался прочь.
    Поняв, что их обнаружили, индейцы с диким воем побежали за мной.
    Увы, у костра никого не было. Охотники попались на хитрость Параноха и сгрудились у выхода, ожидая нападения оттуда, и только теперь обратили внимание на мои выстрелы.
    — В чем дело? — крикнул мне Олд Файерхэнд. — Где вас черти носят? Индейцы атакуют вход!
    — Они уже в долине! — ответил я. — Скорее в пещеры!
    Индейцев было намного больше нас, и единственной возможностью спастись от неминуемой гибели был отход к пещерам, где, скрываясь за камнями, можно было отстреливаться от наседавших воинов. Но, к сожалению, было уже поздно.
    Вопреки своим обычаям краснокожие не стали дожидаться, пока соберутся все, а бросились на охотников, настолько ошеломленных неожиданным появлением врага, что, только увидев занесенные над головами томагавки, они очнулись и стали отбиваться.
    Может быть, я и успел бы добраться до моей кельи, но Гарри, Олд Файерхэнд и Виннету нуждались в моей помощи.
    — Уходите под скалу! — кричал я, нанося удары озверевшим краснокожим.
    На мгновение враги потеряли уверенность, отступили перед моей яростью и открыли нам путь к отвесной скале, где мы, по крайней мере, могли не опасаться удара в спину.
    — Почему такое должно было случиться именно со мной, чтоб мне лопнуть! — донесся из скалы знакомый голос. Из узкой расщелины, куда с трудом мог протиснуться человек, высовывалась голова Сэма Хокенса. — Какого черта вам понадобилось показывать краснокожим, где скрывается старый енот Сэм Хокенс?!
    Маленький хитрый человечек был единственным, кто не потерял самообладания и мгновенно сообразил, где искать спасения. Несмотря на то, что мы привели к нему беснующихся от ярости краснокожих, он без колебаний ухватил Гарри за руку и потащил к себе в расщелину.
    — Полезайте сюда, мой маленький сэр, для вас места хватит.
    В рукопашном бою, когда вокруг мелькают тени, когда невозможно прицелиться и часто даже не успеваешь нажать на курок, карабины, ружья и штуцеры бесполезны. К счастью, трапперы готовились встретить индейцев у входа в долину, и ножей, и топоров у них хватало. Только Хокенс и Гарри, укрытые в скале, могли воспользоваться огнестрельным оружием. Хокенс заряжал, а мальчишка стрелял. Пороховое пламя вырывалось из расщелины, с одной стороны которой стоял я, а с другой — Олд Файерхэнд.
    Костер отбрасывал мерцающие кровавые блики на мечущиеся темные фигуры индейцев и трапперов, звенела сталь, слышались короткие вскрики белых и истошный вой краснокожих.
    У нас не оставалось сомнений, что участь наша предрешена — нас было слишком мало, чтобы выстоять, а помощи ждать было неоткуда. Но никому не хотелось покорно принимать смерть, каждый стремился продать свою жизнь подороже. В такие минуты к белому человеку приходят спокойствие и хладнокровие, что удваивает его силы и дает преимущество над краснокожими жителями американской прерии.
    Туманным, смутным видением в моем мозгу пронеслись образы родителей, оставшихся за океаном, которые больше никогда не получат весточки от сына… Видение исчезло, и пришла холодная ясность ума.
    Я не мог простить себе, что оставил штуцер в келье, куда сейчас никоим образом нельзя было добраться. Два дня я только и делал, что предвидел, предостерегал, советовал, но в конце концов вынужден был собственной кровью расплачиваться за чужие ошибки. От злости и горечи я с такой яростью стал размахивать томагавком, что Сэм Хокенс подал голос из своего укрытия.
    — Славно, сэр! Вот это работа, любо-дорого посмотреть! — нахваливал он меня. — Я видел такое лишь однажды в жизни — когда мне пришлось пожить среди канадских дровосеков. Мы с вами прекрасная пара. Как жаль, что нас укокошат, а то бы мы с вами отняли ещё не одну шкурку и у бобров, и у краснокожих.
    Голос маленького вестмена прозвучал неожиданно громко, и его слова услышал даже Билл Паркер, несмотря на вчерашнее ранение разивший индейцев прикладом.
    — Сэм Хокенс, — отозвался он. — Если уж тебе так приспичило поглазеть на что-нибудь забавное, то вылезай из своей норы и смотри сюда! Старый енот, ты назвал меня гринхорном! Ха-ха-ха! Скажи, разве гринхорн ничему не научился?
    В двух шагах от меня, упираясь спиной в скалу, стоял Олд Файерхэнд. В одной руке он сжимал нож, в другой — томагавк, но казалось, что у него не две руки, а четыре — так ловко он расправлялся с бросавшимися на него противниками. Забрызганный с ног до головы своей и чужой кровью, он твердо стоял на широко расставленных, словно вросших в землю ногах, седые волосы длинными прядями свисали с его головы, богатырская фигура привлекала индейцев, как пламя свечи манит ночных мотыльков. Он получил больше ран, чем я, но ни одна из них не свалила его с ног.
    Неожиданно из гущи схватки вынырнул Паранох и с криком бросился к Олд Файерхэнду:
    — Наконец-то я добрался до тебя! Вспомни Рибанну и погибай!
    Когда он пробегал мимо меня, я ухватил его за плечо и замахнулся томагавком. Он узнал меня, чудом успел уклониться от удара, и мое оружие со свистом разрезало воздух возле его уха.
    — Ты тоже здесь? — взвыл он. — Тебя я возьму живым!
    Он промчался мимо меня и выстрелил прежде, чем я успел занести руку для следующего удара. Олд Файерхэнд покачнулся и рухнул в толпу врагов, подминая их своей тяжестью под себя.
    Мне показалось, что пуля попала в мою собственную грудь. Отшвырнув индейца, выросшего передо мной, я оторвался от спасительной скалы, ринулся за Паранохом и вдруг увидел, как темная гибкая фигура ловко проскользнула между сражающимися, чтобы внезапно предстать перед убийцей.
    — Стой! Перед тобой вождь апачей Виннету. Он отомстит за смерть своего белого брата!
    — Отправляйся в ад, собака пимо!
    Я больше ничего не видел и не слышал. Забыв о собственной безопасности, я рвался к Параноху, когда вдруг вокруг моей шеи обвилась петля, на мою голову обрушился страшный удар, и я потерял сознание.
    Когда я пришел в себя, вокруг было темно и тихо. Жгучая боль в голове напоминала об ударе, перед глазами плыли черные круги, перемежавшиеся ужасающе ясными подробностями сражения. Ременные путы впились в тело. Индейцы связали меня с изощренной дикарской жестокостью, так что я не мог шевельнуть и пальцем.
    Внезапно рядом послышалось тяжелое сопение.
    — Есть тут кто-нибудь? — спросил я, с трудом шевеля языком.
    — Не кто-нибудь, а я собственной персоной, чтоб мне лопнуть! Я всегда считал, что я лучше, чем кто-нибудь.
    — Это вы, Сэм? Скажите, ради Бога, где мы?
    — В сравнительно безопасном месте, сэр. Они бросили нас в пещеру, где мы хранили шкуры. Что меня утешает, так это то, что мы успели спрятать все наши меха и краснокожим не удастся поживиться.
    — Что с остальными, Сэм?
    — Ничего особенного, сэр. Их просто укокошили. Дика Стоуна, Билла Паркера, но ведь он был гринхорн, хотя и не хотел верить мне. Гарри Корнера и Билла Балчера тоже укокошили, всех укокошили. Только вы ещё живы. Апач и маленький сэр тоже ещё живы, хотя и не очень… Про себя я уже не говорю, хи-хи-хи-хи.
    — Вы уверены, что Гарри жив? — обрадовался я.
    — Неужели вы думаете, что старый охотник за скальпами не помнит того, что видел собственными глазами? Он с апачем со всеми удобствами устроился в соседнем каменном мешке. Я хотел тоже попасть в их компанию, но нынешние хозяева не пожелали меня выслушать.
    — А что с Виннету?
    — Тоже ничего особенного. Ему продырявили шкуру. Если он выберется отсюда, будет выглядеть как старая куртка Сэма Хокенса — заплата на заплате.
    — Легко сказать — выбраться отсюда… Но как случилось, что его взяли живым?
    — Точно так же, как нас с вами. Он защищался как черт, чтоб мне лопнуть. По всему было видно, что он предпочитает умереть в бою, а не жариться на медленном огне у столба пыток. Да только ничего у него не вышло: заарканили, сбили с ног, едва не разорвали на клочки. Насколько я понял, вы не собираетесь уходить отсюда? А старый енот Сэм Хокенс только об этом и мечтает.
    — Что пользы мечтать? Боюсь, что выбраться отсюда невозможно.
    — Невозможно? Я словно снова слышу голос Билла Паркера! Краснокожие — исключительно честные люди. Они отняли у старого Сэма все: пистолет, трубку, хи-хи-хи! То-то они обрадуются, когда понюхают её, — благоухает она не хуже скунса. Лидди тоже пропала, и шляпа, и парик. Как бы они не передрались из-за моего скальпа, а он, как вы знаете, обошелся мне в три больших связки бобровых шкурок. Но вот нож они Сэму Хокенсу оставили. Он у меня в рукаве. Как только старый енот понял, что отдых в расщелине кончается и что охотники вот-вот доберутся до него, он припрятал ножик.
    — У вас есть нож? Но вы не сможете его достать.
    — И я так думаю. Вам придется изловчиться и помочь единственному сыну моей матери.
    — Одну минуточку, посмотрим, что тут можно сделать.
    Я хотел было подкатиться к нему, но полог, заменявший дверь, распахнулся, и в пещеру вошел Паранох в сопровождении нескольких свирепого вида индейцев. В руке он держал горящий факел. Я не стал притворяться, изображая человека, лежащего без чувств, но и не посмотрел на Параноха.
    — Наконец-то и ты попался! — голосом, не предвещающим ничего хорошего, произнес он. — Никаких платежей в рассрочку, сполна и собственной шкурой. Ты узнаешь это? — И он поднес к моему лицу скальп, до сих пор висевший у пояса Виннету.
    Итак, Тим Финетти знал, что именно я нанес ему роковой удар ножом, из-за которого ему пришлось расстаться со скальпом. Я не сомневался, что Виннету не мог ему сообщить об этом, и на все вопросы отвечал гордым молчанием. Значит, он запомнил меня ещё во время той схватки при луне вблизи железной дороги.
    — Вы все узнаете, что чувствует человек, когда у него с головы снимают кожу, придется только подождать до рассвета.
    — Ну уж от меня особенного удовольствия вам не видать, — не удержался Сэм Хокенс. — Хотелось бы только узнать, что вы сделаете с моей головой? Снять с неё скальп вам уже не удастся, он и так в ваших руках. Как вам понравилась работа великого мастера? Я выложил за неё три связки бобровых шкур!
    — Можешь смеяться, но только до рассвета. Мы найдем, откуда спустить тебе кожу, — ответил Паранох, проверяя ремни у нас на ногах и руках. — Вам небось и в голову не пришло, что Тиму Финетти известно про вашу «крепость»? Но я бывал в этих краях ещё до того, как Олд Файерхэнд — чтоб он вечно горел в аду! — поселился здесь. Кроме того, у меня был проводник, знающий все тропинки.
    Он вытащил из-за пояса нож и поднес костяную рукоятку к глазам Сэма, который, увидев вырезанные там буквы, воскликнул:
    — Фред Овинс? Он всегда был негодяем, и я от души желаю ему испробовать на себе лезвие этого ножа.
    — Поздно ругаться и поздно желать! Он наивно думал, что, если выдаст нам тайну, мы оставим ему жизнь, ха-ха-ха! Как он ошибался! Мы отняли у него и жизнь и скальп, но с вами поступим иначе: сначала скальп, потом жизнь.
    — Воля ваша, завещание Сэма Хокенса давно готово. Лично вам я оставляю в наследство парик, может быть, он вам пригодится, хи-хи-хи!
    Паранох в ярости пнул Сэма ногой и вышел вместе со свитой краснокожих.
    Какое-то время мы молчали, ничего не предпринимая, боясь, что он вернется. Затем осмелели и, поворачиваясь с боку на бок, покатились навстречу друг другу. Хотя мои руки были стянуты до боли ремнем в запястьях, мне удалось вытащить из рукава Сэма нож и освободить его от пут. Спустя несколько минут мы оба растирали онемевшие конечности.
    — Ты ещё не совсем выжил из ума, Сэм Хокенс, мозги у тебя пока не высохли, — расхваливал сам себя хитрый маленький вестмен. — Ты бывал в разных переделках, но так близко к тому свету тебя ещё не заносило. Любопытно, чем кончится вся эта история?
    — Прежде всего надо посмотреть, что происходит снаружи, — бесцеремонно прервал его я, так как пора было действовать.
    — Не спорю, сэр, посмотреть надо.
    — Кроме того, необходимо раздобыть оружие. У вас есть нож, а у меня — голые руки.
    — Не беспокойтесь, что-нибудь придумаем.
    Мы осторожно выглянули из-за кожаного полога, закрывавшего вход в пещеру. Светало. Индейцы сидели у костра — одни зализывали раны, другие заунывно оплакивали смерть товарищей, третьи вкапывали в землю столбы пыток. У входа из долины Сволоу ссорился с гнедым скакуном, украденным Биллом Паркером у самого Параноха. Рядом щипал траву высокий мосластый жеребец Виннету, внешне ничем не примечательный, но в выносливости не уступавший моему красавцу. Если бы нам посчастливилось добыть оружие и добраться до лошадей, побег наверняка удался бы.
    — Вы только посмотрите, сэр! — взволнованно зашептал мне в ухо Сэм Хокенс. — Взгляните вот на того старого дуралея, растянувшегося на траве! Видите?
    — Вижу.
    — А что это он прислонил к скале? Видите?
    — Тоже вижу.
    — Хи-хи-хи! Сама судьба возвращает старику его Лидди! Ущипните меня, не сплю ли я? Если я действительно Сэм Хокенс, то передо мной лежит Лидди, а у краснокожего болвана небось у пояса и мешочек с пулями висит. Хи-хи-хи!
    Внезапно Сэм умолк: из соседней пещеры вышел Паранох, за ним два краснокожих гиганта тащили связанных пленников. С искаженным злобой лицом он обратился к Виннету:
    — Готовься, пимо! Столб уже вкопали в землю. А ты, — он повернулся к Гарри, — ты будешь жариться на медленном огне рядом с ним!
    Он подал своим людям знак, чтобы те оттащили Виннету и Гарри в лагерь, а сам быстро зашагал к ярко горевшему костру, где краснокожие уже занимали места, чтобы насладиться страданиями пленников.
    Теперь наша жизнь висела на волоске. В любое мгновение Паранох мог послать воинов за мною и Сэмом, а если Гарри и Виннету привяжут к столбам, освободить их будет не под силу никому. Надо было действовать, не теряя ни минуты.
    — Могу я на вас положиться, Сэм? — спросил я.
    — Откуда мне знать, можете или нет, если вы сами того не знаете? — не удержался от шутки старый балагур. — Попытайтесь, другого выхода у вас все равно нет.
    — Возьмите на себя того, что справа, а я возьму того, что слева. И сразу же режем ремни.
    — А потом бежим выручать мою Лидди?
    — Боюсь, что времени на Лидди у нас не останется. Вы готовы?
    Он кивнул мне головой с выражением озорной радости на лице, словно собирался посмеяться удачной шутке.
    Краснокожие, тащившие на спине пленников, двигались медленно и тяжело, поэтому нам удалось быстро и незаметно приблизиться к ним. Сэм ловко вонзил свой нож в сердце индейцу, мне же пришлось потрудиться: сначала выхватить у моей жертвы томагавк, торчавший у неё за поясом, а затем нанести удар. Через мгновение разрезанные путы упали на землю, наши друзья были свободны. Сидящие у костра краснокожие, к счастью, ничего не заметили.
    В минуты смертельной опасности, когда надо не рассуждать, а действовать, тело опережает мысль. Ноги сами понесли нас не к выходу из долины, а напрямик к костру, вокруг которого восседали враги, хотя мы и не сговаривались. Инстинктивно мы все увидели единственный путь к спасению.
    Выхватив у застигнутых врасплох индейцев оружие, мы устремились дальше.
    — Сволоу! — позвал я коня, и мой верный друг помчался мне навстречу. Вскакивая на него, я краем глаза заметил, что Виннету уже сидит на спине своего скакуна, а Сэм Хокенс ловит первую попавшуюся индейскую лошадь.
    — Ко мне, Гарри! — позвал я мальчика, который тщетно пытался вскарабкаться на отчаянно брыкающегося гнедого коня Тима Финетти.
    Раздался дикий вой индейцев, прогремели первые выстрелы, засвистели стрелы, и я, дав шпоры Сволоу, подскакал к мальчику, ухватил его за руку, вскинул на коня перед собой и помчался вслед за Виннету и Сэмом Хокенсом, уже скрывавшимися в узком тоннеле.
    Мне трудно объяснить, почему в бешеной скачке по каменному коридору мы не расшиблись насмерть, почему краснокожие не догнали нас и почему ни одна стрела или пуля не задела меня, последним покидавшего долину, которая из «крепости» превратилась в тюрьму.
    Сволоу галопом вынес нас из ущелья. Сэма Хокенса уже и след простыл, а Виннету скакал направо, в сторону прерии, по которой мы несколько дней назад ехали сюда. Апач уже приближался к скалам, за которыми пули индейцев были бы нам не страшны, и оглядывался назад, готовый прийти к нам на помощь.
    Прогремел выстрел, пуля просвистела рядом со мной, и я почувствовал, как вздрогнул Гарри.
    — Скорее, Сволоу, скорее, — умолял я коня, а он, словно догадываясь, что нам грозит смертельная опасность, несся точно так же, как и во время пожара в Нью-Венанго.
    Оглянувшись, я увидел всего в нескольких шагах от нас Параноха. Его глаза горели яростным, безумным огнем хищника, у которого из-под носа ускользает добыча, чью кровь он уже чувствовал на языке. Он безжалостно хлестал своего гнедого, готовый скорее загнать коня, чем упустить нас, и я понял, что теперь наша жизнь зависела только от Сволоу. Я не страшился поединка с этим диким, необузданным человеком, я уже дважды одолел его, но мне мешал Гарри, сковывавший мои движения.
    Свернув за скалы, мы со скоростью урагана понеслись вдоль реки. Бурый жеребец Виннету высекал копытами искры из камней, Сволоу, несмотря на то что нес на себе двоих всадников, не отставал от него. Паранох неотвязно мчался за нами, и топот копыт его гнедого я все время слышал за своей спиной.
    — Вы ранены? — спросил я Гарри.
    — Да.
    — Опасно?
    Он не ответил. Теплая кровь тоненькой струйкой текла по моей руке. Я прижимал его к себе и думал о том, что успел полюбить мальчика и что после гибели Олд Файерхэнда не могу допустить гибели его сына.
    — Вы перенесете эту скачку?
    — Надеюсь.
    Я ещё раз пришпорил Сволоу, и он, оправдывая свое имя, чуть ли не полетел. Казалось, он не касается копытами земли.
    — Держитесь, Гарри, мы почти спасены.
    — Отпустите меня, позвольте мне спрыгнуть. Я ведь вижу, что мешаю вам.
    — Вы непременно должны жить, Гарри.
    — К чему? Отец умер, и я предпочитаю умереть вместе с ним.
    Тем временем цокот копыт гнедого стал постепенно удаляться. Сволоу выигрывал скачку, где ставкой была наша жизнь.
    — Это я виноват в его гибели! — корил себя Гарри. — Если бы я послушался вас, мы казнили бы Параноха в «крепости», и отец остался бы жив.
    — Сейчас не время думать об этом.
    — Отпустите меня! Паранох отстал от нас, дайте лошади перевести дух.
    Я снова оглянулся и увидел, что Паранох отстал. За ним по двое, по трое неслись индейцы, не желавшие отказаться от погони и удовольствия видеть нас привязанными к столбу пыток.
    Виннету спрыгнул с лошади, зарядил захваченное во время бегства ружье и приготовился к сражению. Я остановился рядом с ним, уложил раненого мальчика на траву, а когда выпрямился, у меня уже не оставалось времени зарядить ружье.
    Паранох был рядом, и я схватился за томагавк.
    Обезумевший от ярости белый вождь бросился на меня, но прозвучал выстрел, и в то же самое мгновение я нанес сокрушительный удар томагавком. Паранох покачнулся и упал с лошади с пулей в груди и рассеченным черепом.
    Виннету подошел к телу, перевернул его ногой и, глядя в лицо, с которого даже смерть не сумела стереть гримасу ненависти, сказал:
    — Белый койот никогда больше не назовет вождя апачей именем пимо. Пусть мой брат заберет у него свое оружие.
    Только сейчас я заметил, что Паранох присвоил мои револьверы, штуцер, нож и топор.
    Тем временем Виннету поймал гнедого жеребца и подвел его к Гарри, чтоб усадить мальчика в седло. Неожиданно слева от нас что-то блеснуло, я посмотрел туда и увидел отряд всадников, выезжающий из леса как раз на полпути между нами и преследующими нас индейцами.
    Это были драгуны из форта Рондэйл. Увидев неожиданную помощь, Виннету стрелой помчался на индейцев понка, у которых хватило времени лишь на то, чтобы развернуть лошадей и пуститься наутек. Я занялся Гарри, осмотрел его рану, отрезал ножом полосу от рубахи и остановил кровь.
    — Вы сможете ехать верхом? — спросил я.
    В ответ мальчик только улыбнулся, вскочил на гнедого жеребца и, дернув поводья, заставил его встать на дыбы, как во время нашего знакомства в Нью-Венанго.
    — Краснокожие бегут! Бей их! — крикнул он и бросился в погоню.
    Без вождя, который мог бы руководить боем, краснокожие растерялись, и мы поменялись с ними ролями. Судя по всему, понка намеревались укрыться в «крепости», и тогда выкурить их оттуда было бы не так-то просто.
    Следовало опередить их и занять оборону у тоннеля, чтобы воспрепятствовать краснокожим проникнуть в долину. Наши кони были значительно резвее, мы постепенно нагоняли драгунов, затем оставили их позади и уже приближались к бегущим в ужасе краснокожим, когда из тоннеля раздался выстрел и скачущий первым индеец свалился с лошади. За ним последовал второй, третий.
    Опешившие от неожиданности индейцы сбились в кучу, заметались у входа в «крепость» и помчались в сторону Манкисити. Драгуны устремились за ними, а мы, скрываясь за деревьями и кустами, направились к тоннелю с желанием выяснить, какой отважный стрелок сумел так удачно остановить бешено несущуюся лавину краснокожих.
    Как только отгремел топот конских копыт, из зарослей ежевики показалась потертая широкополая шляпа и заросшая седой щетиной физиономия с огромным носом и маленькими хитрыми глазками. Через мгновение перед нами стоял Сэм Хокенс в своем кожаном панцире и с Лидди в руках. Из ствола ещё вилась струйка порохового дыма.
    — Слава Господу! Вы живы, сэр! Но откуда вы здесь взялись? — радостно вопил маленький вестмен, удивленный нашим появлением. — Чтоб мне лопнуть!
    — Неужели это вы, Сэм? Но ведь я собственными глазами видел, как вы ускакали!
    — Я ускакал? Вы шутите? Премного благодарен, но такие прогулки не в моем вкусе. Мне попалась не лошадь, а какая-то упрямая бестия. Сначала она не хотела и шагу ступить, а потом так растрясла мои старые кости, что я её прогнал, а сам приполз обратно. Не знаю, как оно получилось, но я подумал, что все краснокожие бросятся за вами и оставят «крепость» без присмотра. Так оно и оказалось. То-то они удивились, когда вернулись и увидели, что в доме прежние жильцы! А где вы нашли солдат?
    — Мы пока не знаем, что их привело сюда, но они спасли нам жизнь. Чудо это или нет, мне все равно, но поспели они вовремя.
    — Не знаю, как насчет чудес, но Олд Шеттерхэнд, Виннету и Сэм Хокенс способны сами о себе позаботиться. Конечно, теперь драгуны покажут краснокожим, где раки зимуют, но мы бы и без них не пропали.
    Мы въехали в «крепость». Следовало выполнить печальный ритуал и отдать последний долг нашим павшим товарищам. Разыскав их тела на месте ночного сражения, мы перенесли их к скале, где я и Сэм Хокенс начали рыть могилу, чтобы похоронить вестменов по христианским обычаям, хотя при жизни они и не были добрыми верующими. Виннету и Гарри склонились над Олд Файерхэндом, оплакивая гибель друга и отца, как вдруг апач приложил ухо к его груди и воскликнул:
    — Уфф! Он ещё жив!
    Пуля Параноха прошла рядом с сердцем и вышла под лопаткой, Олд Файерхэнд потерял очень много крови, и нам пришлось не менее часа хлопотать над ним, прежде чем он пришел в себя и открыл глаза. Он узнал нас, улыбнулся сыну и снова потерял сознание, но теперь его жизнь, кажется, была вне опасности. К сожалению, остальных наших товарищей было уже не воскресить.
    К полудню возвратились драгуны, разгромившие шайку индейцев и не потерявшие при этом ни одного солдата. Их капитан рассказал нам, что, узнав о попытке индейцев понка напасть на поезд, их комендант послал отряд, чтобы наказать дикарей. Застав их стойбища пустыми и поняв, что краснокожие пустились в погоню за нами, драгуны поспешили на помощь и подоспели вовремя.
    Под их охраной мы перевезли Олд Файерхэнда в форт Рондэйл и оставили там раненого под наблюдением врача и сына. Сэм Хокенс возвратился в «крепость», поклявшись, что теперь будет убивать всех индейцев понка, встретившихся ему на пути: смерть Дика Стоуна и Билла Паркера потрясла старого, привыкшего ко всему вестмена, но я смотрел на трагедию, разыгравшуюся на берегах Манкисити, по-иному. Я уже давно убедился в том, что именно белые подстрекали индейцев на грабежи и убийства. И в нашем случае главным виновником был не кто иной, как Паранох, он же Тим Финетти.


Оглавление - Глава 7