Глава 4

Через пустыню Мапими

    До сих пор я был совершенно уверен, что нам удастся нагнать Гибсона ещё на территории Соединенных Штатов, но теперь становилось очевидным, что придется следовать за ним в Мексику, к тому же в самые глухие и опасные места. Путь в Чиуауа пролегает через северную окраину пустыни Мапими, нам же пришлось отклониться к югу, где ни одна страховая компания не даст за жизнь путешественника ни цента. К невеселым раздумьям прибавлялась усталость, противостоять которой не могли даже команчи, осунувшиеся и потерявшие свои бравый, воинственный вид. С тех пор как мы вместе с ними покинули асиенду сеньора Атанасио, мы мчались, не переставая понукать измученных лошадей. У индейцев кончился пеммикан, наши запасы продовольствия, подаренные нам щедрым кабальеро, также таяли на глазах. Дорога мало-помалу шла в гору, и вскоре перед нами блеснули под полуденным солнцем скалы, лишенные растительности. Мы буквально протискивались в узкие проходы между глыб и утесов, пышущих зноем, словно раскаленные камни очага. Лошади перестали обращать внимание на шпоры и сбавили шаг. В небе прямо над нами кружили стервятники в надежде на обильную поживу. Наконец, миновав очередной поворот, мы заметили вдали темную полоску леса на горизонте. Кони, словно почувствовав, что пустыне скоро конец, побежали резвее.
    Лицо Олд Дэта озарила улыбка, и он сказал:
    — Вот теперь я догадываюсь, куда мы направляемся. Сдается мне, что мы вышли к Рио-Сабинас, берущей исток в Мапими. Если команчи пойдут по течению реки, наше путешествие превратится в загородную прогулку: где вода, там трава, жизнь и дичь для пропитания даже в этих забытых Богом местах.
    Следы повернули к востоку, мы въехали в узкое ущелье и, миновав его, увидели расстилавшуюся перед нами зеленую долину, по которой протекал ручей. Осатаневшие от жажды лошади закусили удила и бешеным аллюром понеслись к воде, даже команчи не могли справиться с обезумевшими животными и покорно тряслись в седлах, отпустив поводья.
    Когда и люди и лошади утолили жажду, мы снова тронулись в путь. Доехав до впадения ручья в небольшую речушку, наш отряд повернул вверх по течению и вскоре оказался в тесном каньоне с отвесными стенами, из которых торчали там и сям кусты. Вдали виднелась прерия, чья зелень ласкала наши до боли истерзанные слепящим солнцем глаза.
    Стало смеркаться, пора было искать место для ночлега. Предводитель команчей облюбовал группу деревьев у склона и повел туда свой отряд, заставив и нас следовать за ним. Наши лошади спотыкались от усталости, и нам ничего не оставалось, как подчиниться. Уже почти в полной темноте мы подъехали к рощице, когда внезапно раздался грозный окрик на языке команчей. Предводитель что-то весело ответил, затем приказал нам остановиться и, взяв с собой Олд Дэта, поскакал на голос. Через несколько минут вестмен вернулся и сказал:
    — Догнали наконец. Здесь неподалеку команчи разбили лагерь. По всем признакам мы должны были настичь их только завтра, но краснокожие, опасаясь встретить врага, решили остановиться и выслать разведчиков. Разведчики вернулись ещё не все. Поезжайте за мной, сейчас мы увидим костры команчей.
    — Странно. Я слышал от бывалых людей, что краснокожие не разжигают огонь в походе, — деланно удивился я.
    — Стены ущелья скрывают огонь от чужих глаз, к тому же команчи послали вперед разведку, а потому совершенно уверены, что им нечего и некого опасаться.
    Действительно, у выхода из каньона горело с десяток костров. Вокруг них беспечно сидели краснокожие воины, по-видимому, чувствовавшие себя в безопасности.
    Здесь, у входа в каньон, команчи, сопроводившие, а вернее, препроводившие нас в лагерь, приказали нам остановиться и ждать, пока за нами не пришлют. Спустя какое-то время появился посланец и провел нас к костру, у которого восседал Белый Бобр в окружении самых прославленных воинов племени. В завязанных узлом волосах вождя торчали три орлиных пера, одет он был в мокасины, черные лоснящиеся штаны, жилет и куртку из некогда светлой ткани. Из-за пояса торчал старый кремневый пистолет, на земле рядом лежала двустволка. В воздухе витал запах жареной конины. В одной руке вождь держал кусок мяса, в другой — нож.
    Завидев нас, Белый Бобр прервал ужин и поднялся. Мы торопливо спешились, и тут же нас плотным кольцом окружили воины, среди которых я заметил несколько белых лиц. Лошадей взяли под уздцы и увели, что крайне меня обеспокоило, но так как Олд Дэт ни словом, ни жестом не выразил негодования, я подумал, что подобные встречи в обычае у команчей и тревожиться нечего.
    Вождь со свитой подошел к Олд Дэту, подал ему руку, как это принято у белых, и серьезным, но дружелюбным тоном произнес:
    — Коша-Певе обрадовал нас своим прибытием. Сыновья команчей не надеялись на скорую встречу. Мы приветствуем тебя и приглашаем принять участие в походе на собак апачей.
    Он говорил на смеси английского и языка команчей, чтобы мы тоже поняли смысл его приветствия. Олд Дэт ответил:
    — Мудрый Маниту знает, какими путями вести своих детей. Счастлив тот, кто на каждом из этих путей встречает друга, которому может довериться. Ойо-Колса выкурит трубку мира с моими друзьями?
    — Друзья Коша-Певе — мои друзья. Кого любит он, того люблю и я. Пусть твои друзья сядут со мной и пьют дым мира из трубки вождя команчей.
    Олд Дэт сел к огню, мы последовали его примеру. Краснокожие стояли вокруг нас молчаливые и недвижные, как изваяния. Я пытался разглядеть лица белых, но в неверном свете костра было невозможно различить их черты. Ойо-Колса снял с шеи трубку, набил её кинникинником и закурил, начиная знакомый мне ритуал. Только сейчас я окончательно убедился, что опасность нам не угрожает.
    Предводитель отряда, с которым мы прибыли в лагерь команчей, уже успел доложить Белому Бобру, при каких обстоятельствах он встретил нас в «Эстансия-дель-Кабальеро». Теперь старый вождь просил Олд Дэта, чтобы и он рассказал, как это произошло. Вестмен представил все так, что ни нас, ни сеньора Атанасио нельзя было ни в чем упрекнуть.
    Белый Бобр внимательно выслушал рассказ, задумался, а затем произнес:
    — Я верю моему брату, ибо не могу найти в его словах обмана. И все же у меня остались сомнения, так как у меня нет причин не верить и тому бледнолицему, сообщившему нам, где скрывается раненый апач. Он знал, что за ложь заплатит жизнью, а значит, ему не стоило обманывать сыновей команчей. Поэтому я думаю, что один из вас ошибается.
    Белый Бобр оказался хитрецом, и Олд Дэту следовало соблюдать осторожность. Что, если вождю придет в голову ещё раз послать отряд в «Эстансия-дель-Кабальеро»? Необходимо было немедленно изобрести мало-мальски убедительные доводы и склонить команча на нашу сторону.
    — Да, один из нас ошибается, но не я, а тот белый, — почти не задумываясь, ответил Олд Дэт. — Мой краснокожий брат знает, что нет человека, способного обмануть Олд Дэта.
    — Это действительно так. Говори, мой белый брат.
    — Сначала я всего лишь скажу, что вождя команчей обманули.
    — Кто? — кратко спросил Белый Бобр с грозным видом.
    — Мне кажется, те белые, которых ты принял в свой отряд.
    — То, что кажется тебе, ещё не доказывает их вины. Если они солгали, их ждет смерть, несмотря на то, что я выкурил с ними трубку мира.
    — Так ты не просто пожал им руки в знак мира, но и выкурил с ними трубку?! Вождь команчей поступил опрометчиво. Будь я тогда с тобой, я бы сумел тебя удержать от ложного шага. Но ты хочешь, чтобы я доказал их вину. Скажи мне, ты встал на сторону президента Хуареса?
    Белый Бобр пренебрежительно махнул рукой.
    — Хуарес забыл обычаи краснокожих, он живет в доме из камней и подражает бледнолицым. Я презираю его. Воины команчей выступили на стороне Наполеона, а взамен получили от него одеяла, ружья, лошадей и теперь могут отнять жизнь у собак апачей. Бледнолицые, с которыми я выкурил трубку мира, друзья Наполеона.
    — Бледнолицые, с которыми ты выкурил трубку мира, — лжецы. Они прибыли в Мексику, чтобы служить Хуаресу, и мои товарищи могут подтвердить мои слова. Вспомни, кому помогает великий белый отец в Вашингтоне.
    — Он помогает Хуаресу.
    — Знаешь ли ты, что по ту сторону границы в отряды собираются белые воины, чтобы переправиться в Мексику и поддержать Хуареса? В Ла-Гранхе живет бледнолицый по имени Кортесио. Я побывал в его доме, и он сказал мне, что набирает армию для Хуареса. Это могут подтвердить мои спутники, они соседи Кортесио. Повторяю: люди, с которыми ты выкурил трубку мира, — лжецы, они добровольно пошли на службу к Хуаресу. Ты принял у себя друзей твоего врага.
    Глаза вождя грозно сверкнули, лицо его словно окаменело. Он попытался что-то сказать, но Олд Дэт продолжал:
    — Разреши мне закончить, а потом будешь решать, кто лжет, а кто говорит правду. Бледнолицые солдаты Хуареса остановились в асиенде сеньора Атанасио, друга Наполеона. В тот день он принимал у себя в доме известного вождя французов, человека пожилого и слабого здоровьем, и, чтобы спасти его от смерти, решил выдать его за Инда-Нишо. Старика уложили в постель и выкрасили ему лицо.
    Брови вождя команчей дрогнули от удивления. Он уже верил в слова Олд Дэта, но из осторожности все же спросил:
    — Почему вождя французов выдали за Инда-Нишо?
    — Потому что апачи поддерживают Хуареса, а бледнолицые должны были поверить, что этот француз не враг им. Потому что он так же стар, как и Инда-Нишо, и волосы у него так же белы от прожитых зим. Поэтому солдаты Хуареса поверили сеньору Атанасио и не тронули вождя французов.
    — Уфф! Теперь я понимаю. Твой друг, как ты его называешь, А-та-на-си очень умен. Он сумел провести воинов Хуареса. Но где же скрывался вождь французов, когда сыновья команчей осматривали дом?
    — Как только бледнолицые уехали, он тоже покинул дом. Мой друг сеньор Атанасио действительно очень ловкий человек, он обманул солдат Хуареса, сказав им, что Виннету оставил у него раненого вождя. Бледнолицые поверили, а затем встретили тебя и твоих воинов и, зная, что команчи в дружбе с Наполеоном, тоже представились друзьями французов.
    — Я верю тебе, но хочу сам убедиться, что они на стороне Хуареса. Я выкурил с ними трубку мира и потому не могу предать их смерти.
    — Кроме того, среди этих бледнолицых есть двое, которых я хочу поймать и поступить с ними как мне вздумается.
    — Почему?
    — Потому что они мои враги, и мы уже много дней идем по их следу.
    Олд Дэт не мог дать лучшего ответа. Если бы он начал подробно рассказывать о Гибсоне и Уильяме Олерте, вся эта запутанная и нелепая в глазах индейца история не произвела бы на вождя такого впечатления, как три коротких слова: «Они мои враги».
    — Если они твои враги, то и мои тоже, — немедленно согласился Белый Бобр. — Я дарю их тебе.
    — Благодарю тебя. А теперь прикажи позвать сюда вождя бледнолицых. Я побеседую с ним, и ты сразу убедишься, что он солдат Хуареса.
    Вождь послал одного из воинов к белым, и тот через несколько минут вернулся, ведя за собой громадного роста угрюмого мужчину с косматой бородой.
    — Что вам от меня нужно? — спросил он, бросая на нас недобрый взгляд.
    Вероятно, Гибсон узнал меня и предупредил своих спутников, что ничего хорошего от нашего появления ждать нельзя. Я с любопытством следил за Олд Дэтом в ожидании увидеть новый трюк старого хитреца. Вестмен дружелюбно посмотрел в лицо подошедшему белому и очень вежливо ответил:
    — Привет от сеньора Кортесио из Ла-Гранхи, мистер.
    — Вы с ним знакомы? — оживился тот, не догадываясь, что уже проглотил наживку.
    — Ну конечно, — подтвердил Олд Дэт. — Мы с ним старые друзья. К сожалению, я опоздал и не смог встретиться с вами до вашего отъезда, но сеньор Кортесио сказал мне, где вас искать.
    — В самом деле? Что же он вам сказал?
    — Что вы переберетесь через Лас-Морас и Рио-Моралес, а затем направитесь через Баию и Табаль в Чиуауа. Но вы несколько отклонились от пути. Могу я знать, почему?
    — Потому что встретили наших друзей команчей.
    — Ваших друзей? Мне показалось, что они ваши враги.
    Белый явно смутился, неопределенно пожал плечами и притворно закашлялся, пытаясь дать понять Олд Дэту, что говорить при всех небезопасно. Но вестмен сделал вид, будто не замечает его ужимок, и продолжал:
    — Ведь вы встали на сторону Хуареса, а команчи сражаются за Наполеона!
    Белый не торопился отвечать, казалось, он тщательно взвешивает свои слова.
    — Вы заблуждаетесь, сеньор, мы тоже поддерживаем французов.
    — И ведете в Мексику добровольцев из Соединенных Штатов?
    — Да, но в армию Наполеона.
    — Ах вот как! Значит, мой друг сеньор Кортесио занялся вербовкой солдат для французской армии?
    — Ну конечно!
    — А я-то, старый дурак, думал — в отряды Хуареса.
    — Ну что вы, как можно!
    — Благодарю вас за разъяснение. Вы свободны и можете вернуться к своим людям.
    Лицо добровольца дрогнуло от гнева. Неужели он позволит неизвестному бродяге командовать собой?
    — Сэр! — воскликнул он с ненавистью в голосе. — Какое право вы имеете приказывать мне?
    — Разве вам не известно, — с достоинством ответил Олд Дэт, — что у этого костра могут сидеть только вожди?
    — Мне наплевать на вождей! Я офицер!
    — Хуареса? — быстро спросил Олд Дэт.
    — Да! То есть нет, Наполеона.
    — Ну вот вы и проговорились. Тем более что никакой вы не офицер, раз не умеете хранить тайну при любых обстоятельствах. Нам больше не о чем разговаривать. Возвращайтесь к своим людям.
    Тот хотел было возразить, но вмешался Белый Бобр и взмахом руки приказал ему удалиться. Скрипнув зубами так, что мы услышали, офицер Хуареса подчинился.
    — Что теперь скажет мой брат? — обратился вестмен к вождю команчей.
    — Лицо бледнолицего выдало его, — ответил Белый Бобр. — Но я ещё не до конца уверен, что они враги.
    — Пусть мой краснокожий брат хорошенько подумает. Он уже знает, что бледнолицый побывал в Ла-Гранхе у некоего Кортесио и ведет отряд в Мексику?
    — Да. Мои уши слышали это.
    — Значит, он сторонник тех, для кого Кортесио вербует добровольцев.
    — Да, так оно и есть на самом деле. Однако откуда Белому Бобру знать, для кого тот Кор-те-си собирает воинов, для Хуареса или Наполеона? — не хотел сдаваться вождь.
    — Посмотри на это, — торжественно произнес Олд Дэт, доставая из кармана паспорт за подписью Хуареса и протягивая его Белому Бобру. — Я и мой молодой друг решили выяснить, кому служит Кортесио, а потому пришли к нему и заявили, что хотели бы воевать на стороне Хуареса. Тот принял нас как друзей и вручил нам эти бумаги. Мой друг может показать тебе такую же.
    Вождь осторожно принял в свои узловатые руки лист бумаги, повертел её перед глазами и с усмешкой отозвался:
    — Белому Бобру незнакомо искусство бледнолицых, он не может заставить говорить бумагу. Но его глаза хорошо видят здесь тотем Хуареса, — и он ткнул грязным ногтем в то место, где стояла печать и подпись президента. — Среди моих воинов есть сын скво команчей и бледнолицего, он умеет говорить с бумагой. Я позову его.
    На громкий зов из круга команчей выступил молодой воин лицом несколько светлее остальных, подошел к огню, взял из рук вождя паспорт и бегло перевел. Я не понял его слов, но лицо Белого Бобра по мере чтения прояснялось. Краснокожий дочитал до конца, вернул бумагу вождю и, гордый своим умением, удалился.
    — Мой брат желает увидеть бумагу моего друга? — обратился Олд Дэт к вождю.
    Тот отрицательно покачал головой.
    — Теперь Белый Бобр убедился, что бледнолицые обманули его? Верит ли он, что я сказал правду?
    — Да. Я сейчас же позову на совет вождей и лучших воинов, чтобы решить, как поступить с лжецами.
    — Ты позволишь мне принять участие в совете?
    — Нет. Мой брат мудрее многих старейшин, а в бою отважнее многих молодых воинов, но сейчас он уже доказал то, что хотел доказать. Бледнолицые обманули команчей, и команчи сами решат, как наказать их.
    — Позволь мне задать ещё один вопрос. Мне очень важно услышать твой ответ. Почему мой краснокожий брат идет так далеко на юг? Почему он стремится углубиться в эти пустынные горы?
    — Сначала воины команчей шли на север, но потом им стало известно, что Виннету собрал отряды в южных землях апачей и двинулся к Рио-Кончос, оставив свои стойбища без охраны. Поэтому мы поспешили повернуть к югу, чтобы напасть на них и взять большую добычу.
    — Виннету двинулся с отрядами к Рио-Кончос? Но что ему там делать? И кто тебе сообщил об этом? Не те ли двое краснокожих, что встретились вам вчера?
    — Уфф! Вы видели их следы?
    — Да, в дне пути отсюда. Кто они?
    — Воины из племени топи, отец и сын.
    — Они ещё в твоем лагере? Я хотел бы поговорить с ними.
    — Мой брат волен поступать как ему вздумается.
    — Могу ли поговорить и с теми двоими белыми, которых ты мне отдал?
    — Мой белый брат свободный человек, а не пленник. Никто не может запретить ему это.
    — Тогда, может быть, ты мне также разрешишь обойти лагерь? Мы в стране врагов, и я хочу убедиться, что проведу ночь в безопасности.
    — Белый Бобр не мальчик и знает, как следует вести воинов по тропе войны. Он выставил часовых и выслал вперед разведчиков. Но ты волен поступать как знаешь.
    Вождь команчей действительно считал старого вестмена своим большим другом и доверял ему, как себе самому, он даже не обиделся на просьбу позволить осмотреть лагерь. Тем временем гонцы побежали созывать старейшин и самых опытных воинов на совет, остальные команчи разошлись и принялись устраиваться на ночлег у своих костров. Обоих Ланге и Сэма тоже посадили к огню и дали им по куску жареной конины. Олд Дэт взял меня под руку и увлек к костру, у которого сидели белые люди. Навстречу нам вышел офицер, с которым недавно так нелюбезно обошелся Олд Дэт, и грубо спросил:
    — Какого черта вам понадобилось устраивать мне экзамен, да ещё в присутствии краснокожих?
    — Я воздержусь от объяснений, так как чуть позже команчи сами все растолкуют, и, клянусь Богом, очень доходчиво. И не советую вам разговаривать с Олд Дэтом таким тоном. Во-первых, потому что вы конокрады, во-вторых, потому что команчи доверяют мне, а не вам, в-третьих, потому что достаточно одного моего слова, чтобы с вас содрали скальпы.
    И он с презрением отвернулся от офицера, но остался на месте, чтобы дать мне возможность заняться Гибсоном и Уильямом Олертом. Мошенник и его жертва сидели у того же костра. Олерт показался мне больным и до предела изнуренным: щеки провалились, глаза горели безумным огнем. Казалось, он не замечает, что происходит вокруг. Его пальцы судорожно сжимали карандаш, на коленях лежала мятая четвертушка бумаги. Я понял, что он все ещё оставался безвольной игрушкой в руках Гибсона.
    — Наконец-то мы с вами встретились, мистер Гибсон. Надеюсь, что мы продолжим наше путешествие вместе. Буду рад лично препроводить вас в Нью-Йорк.
    — Это вы мне, сэр? Но мы с вами не знакомы, — издевательски улыбнулся мерзавец.
    — Конечно, вам!
    — Как странно! Вы, кажется, назвали фамилию Гибсон?
    — Да, именно так я вас назвал.
    — Но это не мое имя.
    — Разве это не вы улизнули от меня в Новом Орлеане?
    — Сэр, вы что-то путаете!
    — Я знаю, что вы меняете имена, как щеголь перчатки, и мне известно, что в Новом Орлеане вы выдавали себя за Клинтона, а в Ла-Гранхе именовались сеньором Гавиланом.
    — Меня действительно зовут Гавилан. Что вам угодно? Я повторяю, мы с вами не знакомы, а потому оставьте меня в покое.
    — Неужели вы меня не узнаете? Даже если это так, я постараюсь, чтобы вы меня запомнили на всю жизнь. Теперь вам от меня не уйти. Представление окончено. Не для того я мчался за вами от самого Нью-Йорка, чтобы выслушивать ваши насмешки. Пойдете со мной туда, куда я вас поведу.
    — Как бы не так!
    — А если будете сопротивляться, я привяжу вас к хвосту моего коня. Надеюсь, тогда вы станете сговорчивее.
    Гибсон вскочил на ноги и выхватил револьвер со словами:
    — Так вы мне угрожаете? Да я…
    Он не успел закончить и не успел выстрелить. За его спиной вырос Олд Дэт и прикладом ружья ударил по руке. Револьвер упал на землю.
    — Поубавьте свою прыть, Гибсон, — негромко, но грозно произнес вестмен. — Вы забыли, что я здесь, а в моей колоде козыри старше.
    Гибсон схватился за ушибленную руку, скорчился от боли и крикнул:
    — Ну погоди, я ещё посмотрю, какого цвета у тебя кишки. Ты думаешь, я испугался, потому что тебя зовут Олд Дэт?
    — Ни в коем случае! Я не пугало, бояться меня не надо, меня надо слушаться. Еще одна глупость, и я всажу тебе пулю в живот. Ты вряд ли её переваришь. Надеюсь, что джентльмены будут мне благодарны за то, что я освобожу их от общества мошенника и негодяя.
    Гибсон понял, что коса нашла на камень, сник и заюлил:
    — Я совершенно не понимаю, в чем дело, господа. Вы принимаете меня за кого-то другого.
    — Ну уж нет! Чтобы я принял тебя за кого-то другого? Вот он будет главным свидетелем обвинения. — И Олд Дэт указал на Олерта.
    — Он будет свидетелем обвинения? — переспросил Гибсон. — Ну-ну, попробуйте поговорить с ним.
    Я тронул Уильяма за плечо и назвал его по имени. Он медленно, словно во сне, поднял голову, посмотрел на меня бессмысленным взглядом и ничего не ответил.
    — Мистер Олерт, вы слышите меня? — повторил я. — Меня послал к вам ваш отец.
    Он так же молчал и так же бессмысленно глядел на меня. Внезапно раздался окрик Гибсона:
    — Эй, ты! Как тебя зовут? Отвечай сейчас же.
    Дрожа всем телом, словно испуганный ребенок, Уильям Олерт повернулся к Гибсону и тихо ответил:
    — Меня зовут Гильермо.
    — Кто ты?
    — Поэт.
    Я снова вмешался в разговор, пытаясь вопросами пробудить в нем память.
    — Твое имя Уильям Олерт? Ты из Нью-Йорка? Кто твой отец? Он банкир?
    Уильям, не раздумывая, отвечал отрицательно. Очевидно, его хорошо подготовили к подобным вопросам. У меня не оставалось больше сомнений, что, с тех пор как он попал в руки к мошеннику, его болезнь заметно усугубилась.
    — Вот вам и свидетель! — рассмеялся мне прямо в лицо негодяй. — А теперь будьте так любезны, оставьте нас в покое.
    — Позвольте, я задам ему последний вопрос, возможно, его память сильнее лжи, внушенной вами.
    Мне в голову пришла, может быть, и не блестящая, но очень удачная мысль. Я вытащил из бумажника газетную вырезку со стихотворением Олерта и прочел вслух первую строфу. Мне казалось, что от собственных стихов в помраченной душе поэта блеснет тонкий лучик света, но он так же безразлично продолжал рассматривать пустую четвертушку бумаги. Прочтя вторую строфу, я без особой надежды приступил к третьей:
   
    Знакомо ли тебе, как средь ночи
    Душа кипит от жажды воли?
    Но яд обмана сердце точит,
    И сердце корчится от боли?
   
    Две последние строки я прочел с особым чувством, и вдруг Олерт поднял голову, встал и протянул ко мне руки. Я продолжал:
   
    Ужасна эта ночь, она забвеньем манит,
    И солнце для тебя уже не встанет.
   
    Несчастный поэт подбежал ко мне и выхватил у меня из рук газетный клочок. Наклонившись ближе к огню, он громко, от начала до конца, перечитал стихотворение, затем выпрямился и воскликнул с торжеством в голосе:
    — Это мои стихи, стихи Уильяма Олерта! Я — Уильям Олерт, а не он!
    Только сейчас мне в голову пришла неожиданная и страшная догадка: Гибсон завладел документами Уильяма Олерта. Неужели он, несмотря на разницу в возрасте и во внешности, выдавал себя за него? А может?.. Но мои рассуждения прервало появление вождя команчей. Звонкий голос поэта прозвучал в ночной тишине внезапным воплем, и Белый Бобр, забыв о собственной гордости и бросив совет, подбежал к Уильяму и одним ударом сбил его с ног.
    — Замолчи, собака! — прошипел вождь. — Если твой крик привлечет апачей, я собственными руками лишу тебя жизни.
    Уильям Олерт приглушенно вскрикнул от боли и тупо уставился на индейца. Я поспешил забрать у него стихотворение в надежде, что в будущем оно снова поможет мне привести молодого человека в чувство.
    — Не гневайся, — попросил Олд Дэт вождя, — у молодого бледнолицего помутился разум, но сейчас он успокоится и больше не нарушит тишину. Скажи мне, эти двое и есть те индейцы топи, о которых ты мне говорил?
    Вестмен указал на двух краснокожих, подсевших к костру белых.
    — Да, это они, — ответил Белый Бобр. — Топи плохо понимают язык команчей, и с ними приходится говорить на смешанном языке. И всё же пусть этот бледнолицый, который потерял свою душу, больше не кричит, иначе я прикажу связать его и заткнуть ему рот.
    Вождь команчей вернулся к прерванному совету, а Олд Дэт пристально посмотрел на воинов из племени топи и обратился к старшему из них:
    — Мои краснокожие братья прибыли сюда с плоскогорья Топи? Я слышал, ваши воины живут в дружбе с команчами.
    — Да, — ответил старший индеец, — наши томагавки помогают воинам команчей.
    — Тогда почему ваши следы идут с севера, где живут льянеро и тараски, входящие в союз апачей?
    Вопрос смутил индейцев настолько, что мы даже при свете костра заметили, как изменились их не покрытые боевой раскраской лица. Только после минутного молчания один из краснокожих нашелся что ответить:
    — Мой бледнолицый брат умен и сам может догадаться. Воины топи выкопали топор войны и выступили против апачей. Мы ездили на север, чтобы разведать, куда пошли их отряды.
    — И что же вы узнали?
    — Мы напали на след верховного вождя апачей Виннету. Он повел своих воинов к Рио-Кончос, чтобы там встретить Белого Бобра и дать ему бой. Поэтому поспешили назад, чтобы поведать о том нашим вождям и напасть на незащищенные стойбища апачей. По пути нам встретились команчи, и мы отправили гонца к топи с вестью, а сами пошли с ними, чтобы не упустить добычу.
    — Команчи, несомненно, сумеют отблагодарить вас. Но с каких это пор воины топи забыли, что они честные люди?
    Олд Дэт говорил с краснокожими вызывающе, словно искал с ними ссоры. Казалось, он заподозрил неладное и пытается вывести индейцев из себя в надежде, что они проговорятся. Старый вестмен был большим мастером уловок и ухищрений, и его слова достигли цели: глаза младшего сверкнули от гнева, а старший долго молчал, обдумывая ответ, и наконец произнес:
    — Пристало ли нашему брату сомневаться в честности топи? Не хочет ли он умышленно оскорбить нас?
    — Нет, что вы, мое сердце открыто для топи. Но я удивлен, что вы сели к костру бледнолицых, а не остались среди своих краснокожих братьев.
    — Коша-Певе спрашивает больше, чем должен знать. Топи сидят там, где хотят.
    — А мне показалось, что команчи пренебрегают обществом топи. Собаке, ведущей охотника по следу дичи, бросают объедки и не позволяют входить в вигвам.
    — Не смей говорить так, — вскипел индеец, — не то я вызову тебя на поединок! Мы весь вечер сидели у костров команчей и только недавно подошли к бледнолицым, чтобы узнать, что происходит в их стойбищах с каменными вигвамами.
    — И все же я бы на вашем месте вел себя осмотрительнее. Твои глаза видели снег многих зим, и ты должен был бы догадаться, о чем я говорю.
    — Ты говоришь загадками, и мой разум не может понять твои речи. Если краснокожий глуп, пусть мудрый бледнолицый объяснит ему! — воскликнул, забыв осторожность, индеец.
    Олд Дэт наклонился к нему и сурово спросил:
    — Вы курили с команчами трубку мира?
    — Да.
    — Значит, вы не можете причинить им вреда.
    — Неужели ты думаешь, что мы собираемся вредить нашим друзьям команчам?
    Они оба смотрели друг другу в глаза. Казалось, между ними происходит немой, незримый поединок, суть которого не понимали окружающие. После долгого молчания Олд Дэт произнес:
    — Ты понял меня и знаешь, что, выскажи я свои мысли вслух, вас ждет ужасная смерть.
    — Уфф! — вскричал краснокожий, вскакивая на ноги и выхватывая нож.
    Младший тоже вскочил и занес над головой томагавк, но Олд Дэт одним тяжелым, суровым взглядом сумел остановить готовых нанести удар краснокожих.
    — Я уверен, что вы не станете злоупотреблять гостеприимством команчей и скоро вернетесь к тому, кто вас послал. Передайте ему, что мы друзья с ним. Скажите, что Олд Дэт живет в мире со всеми краснокожими воинами и не спрашивает, к какому племени они принадлежат.
    Индеец в ярости оскалил зубы и прошипел:
    — Ты не веришь, что мы из племени топи?
    — Мой брат ведет себя неосмотрительно. Я не хочу стать твоим врагом и не высказывал вслух то, что у меня на уме. Почему ты сам заговорил об этом? Разве ты не чувствуешь себя в безопасности среди пяти сотен команчей?
    Рука краснокожего дрогнула, словно он собирался нанести удар.
    — Прежде, чем я отвечу, скажи мне, за кого ты нас принимаешь? — потребовал он.
    Олд Дэт ухватил краснокожего за руку, в которой тот сжимал нож, увлек его в сторону от костра и прошептал, но так, чтобы я тоже услышал:
    — Вы оба апачи.
    Индеец отпрянул, вырвал руку и занес её для удара.
    — Ты умрешь, лживый койот!
    Но старый вестмен, вместо того чтобы прикрыться от готового вонзиться в него ножа, взглянул на противника в упор и шепнул:
    — Ты хочешь убить друга Виннету? Или тебе показать тотем Инда-Нишо?
    Трудно сказать, что остановило индейца: произнесенные ли слова или уверенный и гордый взгляд старика, но он опустил занесенную для удара руку и еле слышно прошептал:
    — Молчи.
    И в следующее мгновение краснокожий отвернулся от нас и возвратился к костру с каменным лицом, словно ничего не произошло. Он понял, что его хитрость разгадана, но не выказал и тени тревоги или недоверия к нам. Может быть, он знал, что знаменитый бледнолицый воин Коша-Певе не способен на предательство? Его сын с таким же невозмутимым видом заткнул за пояс томагавк и сел рядом с ним у огня. Я мысленно восхищался мужеством этих двух воинов, отважившихся пойти на верную смерть, чтобы завести врагов в западню.
    Мы уже собирались идти устраиваться на ночлег, когда наше внимание привлекла необычная суета среди команчей. Совет подошел к концу — его участники встали и направились к нам, а остальные краснокожие по приказу вождя покинули свои костры и плотным кольцом окружили нас. Белый Бобр вышел на середину круга и торжественно поднял руку, давая знак, что будет говорить. Воцарилась глубокая тишина. Белые наемники заподозрили неладное и тоже с тревогой вскочили, озираясь по сторонам. Только два индейца «топи» остались сидеть у огня, спокойно глядя перед собой, словно все происходящее их совершенно не касалось. Ни единым жестом они не выказали беспокойства. Уильям Олерт тоже не двинулся с места, вперив безумный взгляд в огрызок карандаша, судорожно зажатый в пальцах.
    — Бледнолицые прибыли к воинам команчей, — медленно и глухо начал вождь, — и заверили их в своей дружбе. Мы приняли их как братьев и выкурили с ними трубку мира. Однако теперь команчи узнали, что бледнолицые — лжецы. Белый Бобр тщательно взвесил все, что говорит в пользу бледнолицых и что говорит против них. Он посоветовался со старейшинами и лучшими воинами и убедился, что команчей обманули. Мы отказываем бледнолицым в дружбе, с этого момента они наши враги.
    Он умолк, и офицер поспешил вмешаться, чтобы отвести нависшую опасность:
    — Кто оговорил нас? Те четверо белых и негр, что прибыли сегодня к вечеру, черт бы их побрал?! Команчи знают нас и уже убедились, что мы их друзья. А кто они такие? Кто знает их настоящие имена? Если вы обвиняете меня во лжи, то дайте нам возможность защищаться. Я офицер и вождь моих людей, поэтому я требую допустить меня на совет, решающий нашу судьбу!
    — Кто разрешил тебе говорить? — прервал его вождь. — Все слушают слова Белого Бобра и молчат, пока он не кончит. Мы уже слышали тебя, когда Коша-Певе беседовал с тобой. Вы — воины Хуареса, мы — друзья Наполеона, поэтому мы с вами враги. Ты спрашиваешь, кто знает настоящие имена этих четверых бледнолицых? Я узнал Коша-Певе за много зим до того, как увидел твое лицо, он честный и мужественный воин. Ты требуешь, чтобы тебя допустили на совет? Но даже Коша-Певе не сидел у костра совета. Воины команчей — мужчины, они умеют отличать мудрость от глупости, и им не нужна хитрость бледнолицых, чтобы решить, как поступить. Я пришел к вам не для того, чтобы слушать тебя, а для того, чтобы сказать вам…
    — Мы выкурили с вами трубку мира, — взвизгнул офицер, перебивая вождя, — и если вы нападете на нас…
    — Замолчи, трусливый койот! — воскликнул Белый Бобр. — Твой язык оскорбляет команчей, и если ты не замолчишь, я прикажу вырезать его! Не забывай, что вокруг стоят пять сотен воинов и каждый из них готов отомстить за обиду. Да, мы выкурили с вами трубку мира, однако причиной тому была ваша ложь и хитрость. Но мы не поступим с вами, как вы того заслуживаете, мы чтим волю Великого Духа и уважаем наши обычаи. Дым мира защищает вас. Красная глина, из которой делают трубку, священна, как красный свет солнца и пламя, от которого её прикуривают. Поэтому, когда снова засияет солнце, наше перемирие кончится. Вы останетесь в лагере до утра, и никто не посмеет вас тронуть, но как только первый луч осветит небо, вам придется уехать туда, откуда вы прибыли. Мы дадим вам время, которое вы, белые, называете пятью минутами, а потом бросимся за вами в погоню. Мы оставляем вам все ваши вещи, но когда воины команчей убьют вас, они станут нашими. Коша-Певе потребовал выдать ему двух бледнолицых, с которыми мы тоже выкурили трубку мира. Они останутся в лагере, и утром он может поступить с ними как ему вздумается — они его пленники. Мы так решили. Я все сказал!
    Вождь умолк, отвернулся от нас и ушел.
    — Что он несет? — возмутился Гибсон. — Я пленник этой старой обезьяны? Да я…
    — Молчите! — вмешался офицер. — Сколько бы вы ни ругались, изменить ничего нельзя. Я хорошо знаю краснокожих. Но за клевету белым негодяям придется ответить, да и команчи попомнят нас. До утра ещё далеко, за это время многое может перемениться. Часто помощь приходит оттуда, откуда мы её не ждем.
    Успокоенные туманными намеками на неожиданное спасение, белые устроились у огня, но команчи не разбрелись по лагерю, а улеглись прямо на землю вокруг солдат Хуареса, взяв их в многорядное живое кольцо, выскользнуть из которого не могла бы даже мышь. Однако Олд Дэт и я беспрепятственно покинули эту живую тюремную камеру.
    — Вы уверены, что Гибсон в наших руках? — спросил я вестмена, пригласившего меня осмотреть лагерь.
    — Ему от нас теперь не уйти… если только не случится что-нибудь непредвиденное.
    — Значит, надо схватить его немедленно, связать и взять под стражу, — заволновался я при мысли, что негодяй снова ускользнет от меня.
    — Увы, это невозможно. До рассвета команчи не позволят нам и прикоснуться к нему. А все из-за трубки мира, черт бы её побрал! Зато потом вы можете зажарить его в сухарях и съесть, целиком или по частям, с ножом и вилкой или без них, им будет совершенно все равно.
    — Вы сказали: если только не случится ничего непредвиденного. Что вы имели в виду?
    — Что? Неужели вы не поняли, что те двое апачей привели команчей не к стойбищам с добычей, а в опасную ловушку?
    — Так вы действительно считаете, что они апачи?
    — Можете изрубить меня на мелкие куски, если окажется, что я ошибся. Мне сразу показалось подозрительным, что топи пришли с Рио-Кончос. Такого старого волка, как я, не так-то просто обвести вокруг пальца. А когда я увидел их, то не осталось никаких сомнений: топи принадлежат к полуцивилизованным индейцам, у них мягкие, расплывшиеся лица. А вы поглядите на эти острые, резкие черты, и вы поймете, что эти дикари — апачи. А как они вели себя, когда я умышленно вызвал их на грубость, чтобы они проговорились? Да они выдали себя с головой.
    — А если вы ошибаетесь?
    — Ну уж нет. Старший из них называл Виннету верховным вождем апачей. Разве индеец топи отозвался бы о злейшем враге с таким уважением? Держу пари, что я прав.
    — Я начинаю уважать этих людей. Заманить в ловушку пятьсот команчей — на такое способны только отчаянные смельчаки!
    — Да, апачи готовы сложить головы, лишь бы доказать Виннету свою любовь и преданность.
    — Вы думаете, это он послал их сюда?
    — Он, и никто больше. Пораскиньте мозгами: сеньор Атанасио сказал нам, когда и где Виннету переправился через Рио-Гранде. Он никак не мог за это время собрать воинов и достичь Рио-Кончос. Насколько я его знаю, он должен был поступить именно так: подготовить засаду в самом удобном для нападения месте и заманить туда команчей. Какая прекрасная приманка — стойбища апачей остались без охраны! Поэтому я совершенно уверен, что он ждет их здесь.
    — Тысяча чертей! Но тогда нам будет довольно трудно выпутаться из передряги. Лазутчики-апачи считают нас врагами.
    — Совсем наоборот, они знают, что я разгадал уловку. Стоит мне хоть словом проговориться Белому Бобру, и их ждет смерть у столба пыток. Но поскольку я молчу, я друг им.
    — Тогда позвольте ещё один вопрос, сэр. Как вы считаете, должны ли мы предостеречь команчей?
    — Гм! Вопрос очень деликатный. Команчи встали на сторону Наполеона, напали на стойбища апачей и убили многих из них. По законам как белых, так и краснокожих их следует наказать. Но мы выкурили с ними трубку мира, и теперь честь обязывает нас помочь им.
    — Конечно, вы правы. Но я бы с большей охотой помог Виннету.
    — Я тоже. Мы стоим перед трудным выбором: выдать лазутчиков или допустить избиение команчей. И в том и в другом случае прольется кровь. Что же делать? Вот если бы Гибсон и Олерт уже были в наших руках, мы бы преспокойно уехали, и пусть эти дикари сводят счеты без нас.
    — Но апачи если и нападут, то только завтра, а с рассветом мы можем уехать.
    — Кто знает? Может быть, завтра в это же время я, вы и наши друзья краснокожие — неважно, кто они, команчи или апачи, — поймаем в Стране Вечной Охоты дюжину бобров или будем лакомиться вырезкой только что убитого бизона.
    — Разве опасность так близка?
    — Думаю, да. И у меня на то есть две причины: во-первых, до ближайших стойбищ апачей рукой подать, и Виннету не позволит команчам приблизиться к ним. Во-вторых, тот офицер Хуареса что-то говорил насчет возможной помощи.
    — Вы правы. Но кто бы из них ни победил, мы можем довериться трубке мира команчей и тотему Инда-Нишо. К тому же Виннету знает вас, да и меня однажды видел с вами. И все же человек, попавший в жернова, не должен думать о каждом камне в отдельности. Что толку ему знать, какой из них сотрет его в порошок.
    — Тогда постарайтесь, чтобы жернова не закрутились, а ещё лучше — не попадайте между ними. Но мы заболтались. Пора идти осмотреться. Чем черт не шутит — вдруг, несмотря на темноту, я увижу что-нибудь такое, что поможет нам сохранить скальпы. Ступайте за мной. Сдается мне, я когда-то бывал в этой долине.
    Мы действительно находились в небольшой, почти круглой долине, зажатой среди отвесных скал. Входом и выходом служили два узких ущелья, где команчи выставили часовых.
    — Влипли так влипли, — ворчал старик, — лучшей мышеловки не придумаешь. Ума не приложу, как нам отсюда выбраться. Вы видели когда-нибудь, как лиса отгрызает себе лапу, чтобы уйти из капкана?
    — А нельзя ли убедить Белого Бобра перенести лагерь в другое место?
    — Сомневаюсь, что он согласится. Белый Бобр упрям, как бизон, хотя он и поверит в опасность, если мы выдадим ему апачей.
    — Мне все же кажется, сэр, что вы сгущаете краски. Долина представляется неприступной. По скалам апачам в неё не спуститься, а у входа и выхода стоит охрана.
    — Да, дюжина человек у входа и столько же у выхода могут защитить лагерь от кого угодно, но только не от Виннету. Я до сих пор не возьму в толк, почему Белому Бобру, всегда такому осторожному и предусмотрительному, вздумалось остановиться на ночь в этой долине. Те двое апачей сумели обвести его вокруг пальца. Попробую-ка я с ним поговорить. Если он заупрямится, а потом что-нибудь произойдет, мы будем держаться по возможности в стороне от схватки. Мы в дружбе с команчами, но не дай нам Бог сгоряча прихлопнуть хотя бы одного апача.
    Беседуя, мы снова приблизились к лагерю. У костра, неподвижно, словно статуя, стоял индеец, в котором по орлиным перьям без труда можно было узнать Белого Бобра. Мы направились к нему.
    — Мой брат убедился, что мы в безопасности? — обратился вождь к Олд Дэту.
    — Нет, — ответил тот. — Похоже, мы угодили в мышеловку и она вот-вот захлопнется.
    — Мой брат ошибается. Долина, в которой мы остановились, похожа не на мышеловку, а на то сооружение, которое бледнолицые называют фортом. Врагу никак не удастся проникнуть внутрь.
    — Да, через проходы он, может быть, в долину и не проникнет, они так узки, что десять воинов отразят нападение целой сотни. Но что будет, если апачи спустятся вниз по скалам?
    — Скалы так круты и отвесны, что даже горному козлу не спуститься по ним.
    — Почему мой краснокожий брат так уверен в этом?
    — Потому что сыновья команчей прибыли сюда днем и попытались вскарабкаться по скалам наверх. Ни один из воинов не смог подняться по ним.
    — Спускаться вниз легче, чем карабкаться наверх. И я знаю, что Виннету умеет лазить по скалам лучше, чем горный козел.
    — Виннету здесь нет, он ушел к Рио-Кончос. Так утверждают топи.
    — А если они ошибаются?
    — Они так говорят. Они враги Виннету, и я верю им, — упорствовал Белый Бобр.
    — Но если Виннету действительно был в форте Индж, он никак не успел бы собрать своих воинов и переправиться через Рио-Кончос. Пусть мой брат сосчитает, сколько дней прошло с тех пор, и вспомнит, как далек путь до Рио-Кончос.
    Вождь в раздумье склонил голову. По-видимому, слова старого вестмена убедили его, так как он произнес:
    — Мой брат прав: путь далек, а дни можно сосчитать по пальцам. Мы ещё раз расспросим топи.
    Он направился к костру, оцепленному команчами, мы молча последовали за ним. Сбившиеся в кучу солдаты Хуареса угрюмо смотрели на нас, Уильям Олерт, глухой и слепой ко всему, что происходило вокруг, яростно царапал огрызком карандаша мятый лист бумаги. По другую сторону костра сидели отец и сын Ланге. Рядом с ними растянулся на траве Сэм. Застывшие как изваяния лжетопи подняли глаза, только когда Белый Бобр обратился к ним с вопросом:
    — Мои братья точно знают, что…
    Он не успел закончить. С вершины ближней скалы донесся тревожный писк птенца, а за ним послышался крик совы. Вождь и Олд Дэт насторожились. Гибсон машинально поворошил сухой веткой угли угасающего костра, и те на мгновение вспыхнули ярким пламенем. Глаза белых при этом одобрительно сверкнули, и Гибсон хотел было повторить свой маневр, но Олд Дэт поспешно выхватил у него из рук ветку и грозно приказал:
    — Немедленно прекратите!
    — Но почему? — оскалился Гибсон. — Кто может мне запретить подбросить дров в огонь?
    — Не притворяйтесь невинной девушкой, Гибсон. Все слышали крик совы и видели, что вы ответили на него условным знаком.
    — Условным знаком? Вы не в своем уме!
    — В своем или не в своем, это не имеет значения. Предупреждаю: любой, кто вздумает раздуть огонь, получит пулю в лоб немедленно.
    — С вами совершенно невозможно иметь дело, сэр. Вы ведете себя так, словно вы здесь хозяин, а мы — гости.
    — Вы не гость, а мой пленник, и я легко найду на вас управу, если вы не прекратите ваши выходки. И запомните: меня провести не так-то легко.
    — Неужели мы стерпим подобную наглость, сеньоры? — вскричал Гибсон, призывая остальных белых к отпору.
    Однако Олд Дэт и я были начеку. Мы выхватили револьверы, секунду спустя рядом с нами встали отец и сын Ланге с Сэмом, готовые всадить пулю в любого, кто выхватит оружие, а Белый Бобр крикнул:
    — Воины команчей! Приготовьте стрелы!
    Краснокожие в мгновение ока вскочили на ноги, и сотня стрел нацелилась в горстку белых.
    — Ну и что? — рассмеялся Олд Дэт. — Вы ещё под защитой дыма мира, и вам даже оставили ваше оружие, но если кто-нибудь из вас посмеет выхватить револьвер или нож, мир кончится, а с ним и ваша безопасность.
    Со скал вдруг снова донесся писк птенца и крик совы. Рука Гибсона непроизвольно дрогнула, словно он хотел подбросить хвороста в огонь, но не посмел. Вождь презрительно отвернулся от белых и повторил свой вопрос к топи:
    — Мои братья уверены, что Виннету переправился через Рио-Кончос?
    — Да, нам точно известно, что он уже по ту сторону реки, — невозмутимо ответил старший из них.
    — Пусть мои братья подумают, прежде чем отвечать.
    — Топи не ошибаются. Они лежали в кустах, когда мимо шли отряды апачей, и своими глазами видели Виннету.
    Вождь задавал вопрос за вопросом, а «топи» отвечали на них без запинки и малейшего признака неуверенности. В конце концов Белый Бобр произнес:
    — Твои слова удовлетворили вождя команчей. А теперь пусть мои белые братья следуют за мной.
    Его приказ относился ко мне и к Олд Дэту, но вестмен кивнул в сторону наших спутников, приглашая их пойти с нами.
    — Почему мой брат зовет с собой ещё двух бледнолицых и человека с лицом цвета ночи? — встревожился Белый Бобр.
    — Думаю, что вскоре мне понадобится их помощь. Мы хотим быть вместе в случае опасности.
    — Никакой опасности нет и быть не может.
    — Мне очень жаль, но мой краснокожий брат заблуждается. Сова на скалах кричала дважды, и это был голос человека, а не птицы.
    — Белый Бобр не мальчик и знает голоса всех птиц и зверей. Кричала настоящая сова.
    — Олд Дэт тоже не мальчик и знает, что Виннету подражает голосам птиц и зверей столь искусно, что ничье ухо не может отличить их от настоящих. Подумай, почему тот белый подбросил дров в огонь? Он подавал Виннету условный знак.
    — Но тогда он должен был заранее договориться с апачами, а ведь он никогда не встречался с ними.
    — А если кто-то другой договорился с апачами и передал бледнолицему приказ подать знак?
    — Ты полагаешь, что среди команчей есть предатели? Уфф! Я не верю! Но нам нечего опасаться апачей, у проходов стоят смелые воины, а спуститься со скал невозможно.
    — Кто знает… Со скал можно спустить лассо, потому что… Ты слышишь?
    Снова раздался крик совы, но на этот раз не сверху, а из долины, словно птицы слетела со скал вниз.
    — Кричала птица, — спокойно произнес вождь. — Мой брат зря беспокоится.
    — Нет. Тысяча чертей! Апачи уже внизу…
    Он не закончил. Со стороны одного из проходов донесся предсмертный крик, а за ним — леденящий душу боевой клич апачей, забыть который я не в силах до сих пор. Услышав вой нападающих индейцев, солдаты Хуареса вскочили на ноги, как по команде.
    — Вот они! — взревел офицер, указывая на нас. — Собаки! Взять их!
    — Взять их! — вторил ему Гибсон. — Смерть им!
    По-видимому, негодяи сговорились заранее и действовали уверенно и слаженно. Стрелять они не могли, так как мы стояли в темноте и попасть в нас было трудно, поэтому солдаты выхватили ножи и гурьбой бросились к нам. Нас разделяло не более тридцати шагов, но старый вестмен был спокоен, словно на нас неслись не вооруженные сильные мужчины, а расшалившиеся мальчишки.
    — Как видите, я был прав, — успел заметить он. — Берите ружья, и встретим их как следует.
    Прежде чем шесть стволов повернулись навстречу противнику и раздался залп, я успел заметить, что Гибсон не бросился на нас вместе со всеми, а остался у костра, схватив Олерта за руку, рывком пытаясь поставить его на ноги. Больше я их не видел, так как апачи ударили на команчей и их борющиеся тела заслонили Гибсона и его безвольную жертву.
    Свет костров освещал лишь малую часть долины, из-за чего апачи не могли знать истинное число своих противников. Команчи все ещё стояли кругом, отражая яростный натиск нападавших, но затем под ударами апачей их строй распался на отдельные группы отчаянно сражающихся. Со всех сторон гремели выстрелы, со свистом летели копья и стрелы, и весь этот ад довершали сплетенные в смертельной схватке смуглые тела и жуткий вой, несущийся из нескольких сотен глоток.
    Среди апачей выделялся их предводитель, метавшийся в самой гуще сражения с ружьем в одной руке и томагавком в другой. Его лицо не было раскрашено, и ничто не указывало на звание вождя, но мы сразу поняли, что это Виннету. Белый Бобр тоже узнал его.
    — Виннету! — воскликнул он. — Наконец-то я встретил тебя! Твой скальп станет моим!
    Вождь команчей бросился к своему смертельному врагу, борющиеся тени сомкнулись за его спиной, и мы потеряли его из виду.
    — Что делать? — спросил я Олд Дэта. — Команчей много больше, и если апачи не отойдут, их перебьют до одного. Пора выручать Виннету!
    С этими словами я было метнулся в гущу схватки, но Олд Дэт ухватил меня за руку и удержал.
    — Вы с ума сошли, сэр! Вы курили с команчами трубку мира и не можете встать на сторону их врагов. Виннету слишком умен и опытен, чтобы нуждаться в помощи гринхорна! Вы слышите?
    В то же мгновение я услышал громкий голос моего друга:
    — Воины апачей отходят назад! Быстро!
    В свете тускло тлеющих костров мы увидели, что апачи отступают. Команчи попытались преследовать врага, но град пуль заставил их остановиться. Особенно часто гремела двустволка Виннету, доставшаяся ему в наследство от отца. Разгоряченный боем Белый Бобр приблизился к нам и сказал:
    — Апачи трусливы, как койоты. Сегодня они ушли, но завтра я настигну их, и сотня новых скальпов украсит пояса воинов команчей.
    — Белый Бобр — мужественный воин, но боюсь, ему не удастся снять скальпы с апачей.
    — Мой брат сомневается? Коша-Певе не верит, что команчи разделаются с койотами апачами? Он ошибается.
    — Вспомни, когда я пришел к тебе и сказал, что мы в ловушке, ты ответил мне, что я ошибаюсь. Когда я сказал, что Виннету не ушел к Рио-Кончос, ты снова утверждал, что я ошибся. Теперь я говорю, что мы не сможем выйти из долины. Посмотрим, ошибаюсь ли я на этот раз.
    — Апачи скрылись в темноте. Когда рассветет, мы увидим их и перебьем всех до одного.
    — Тогда прикажи своим воинам остановиться, иначе они зря израсходуют все стрелы и завтра им нечем будет перебить апачей. В долине, правда, хватает деревьев, чтобы изготовить новые, но где вы возьмете наконечники?
    — У сыновей команчей достаточно стрел, чтобы лишить жизни всех апачей, — хвастливо ответил Белый Бобр.
    — А где воины, охранявшие проходы?
    — Они прибежали сюда, чтобы участвовать в сражении.
    — Немедленно отошли их обратно!
    — Мой брат зря беспокоится. Апачи ушли и не вернутся.
    — Тем не менее послушайся моего совета. Два десятка воинов ничего не решают, а там они необходимы. Если, конечно, ещё не поздно.
    Белый Бобр нехотя согласился с доводами старого вестмена и отправил воинов к проходам. Но Олд Дэт оказался прав: было уже поздно. Команчей встретили градом пуль и стрел, и из двух десятков посланных в лагерь воинов вернулись только двое…
    — Ты по-прежнему считаешь, что я ошибаюсь? — спросил Олд Дэт вождя. — Мышеловку захлопнули, и нам из неё теперь не выбраться.
    От самоуверенности Белого Бобра не осталось и следа, и он удрученно произнес:
    — Уфф! Что же делать?
    — Сейчас нельзя зря тратить силы. Поставь двадцать или тридцать воинов на безопасном расстоянии у проходов, чтобы апачи не застали вас врасплох, а остальные пусть отдохнут перед завтрашним сражением. Это мой единственный совет.
    На этот раз вождь не спорил. Команчи прекратили стрельбу наугад, не причинявшую апачам никакого вреда, и принялись подсчитывать потери. Мы с Олд Дэтом пошли на поиски Гибсона и Олерта, но те бесследно исчезли вместе с солдатами Хуареса.
    — Какое невезенье! — сокрушался я, расстроенный тем, что Гибсону снова удалось ускользнуть. — Негодяй перебежал к апачам, и нам теперь до него не добраться.
    — Да, думаю, апачи приняли белых наемников с распростертыми объятиями — ведь это они вступили в сговор с лжетопи и всеми силами помогали им. Не зря же лазутчики сидели у костра белых.
    — Да еще, чего доброго, беглецы настроят апачей против нас!
    — Нам ничего не грозит. У нас есть тотем Инда-Нишо, он будет получше любой охранной грамоты, а меня Виннету знает. Так что у Гибсона не получится поссорить нас с апачами. А потом уж я постараюсь, чтобы Виннету выдал его нам. Мы потеряем всего один день, не больше.
    — А если Гибсон убежит вместе с Олертом?
    — Не думаю, что они рискнут пуститься в путь через Мапими без сопровождения. Гибсон храбр, когда за его спиной стоит дюжина головорезов, готовых… Что это?
    Его внимание привлек шум, доносившийся от одного из костров. Краснокожие обнаружили раненого белого, перенесли его к огню и, отчаянно жестикулируя, громко спорили, как с ним поступить. Олд Дэт прошел сквозь круг команчей, опустился на колени и осмотрел рану. Бедняге выстрелом в упор разворотило грудь.
    — Сэр, — обратился он к раненому, — вам осталось недолго жить. В свой смертный час откажитесь от лжи. Вы помогали апачам?
    — Да, — простонал в ответ раненый.
    — И вы знали, что апачи нападут на нас этой ночью?
    — Знали. Топи нарочно привели команчей в эту долину.
    — А Гибсон подавал апачам условные знаки?
    — Да, сэр. Он должен был разжечь яркое пламя столько раз, сколько сотен воинов насчитывает отряд команчей. Вы помешали Гибсону и тем самым ввели в заблуждение Виннету, иначе он не напал бы этой ночью и здесь. Сегодня у него только сотня воинов, остальные подойдут завтра.
    — Я предвидел, что нас заманили в ловушку, но все же надеялся, что бой будет завтра. Но теперь поздно сожалеть: апачи заняли проходы, и нам отсюда не выбраться. Эта долина станет нашей могилой.
    — Она станет могилой апачей! — злобно воскликнул Белый Бобр и в ярости раскроил томагавком голову несчастному белому. — Пусть предатель уходит в Страну Вечной Охоты! Воины команчей не станут ждать прихода апачей. Еще этой ночью мы перебьем всех, кто встал на нашем пути, а завтра снимем скальпы и с тех, кто спешит им на помощь.
    Белый Бобр велел разжечь костер и послал за старейшинами племени. Олд Дэта тоже пригласили участвовать в совете. Я с остальными нашими спутниками уселся поодаль и с напряжением следил за старым вестменом. К сожалению, долгое время вожди и старейшины говорили вполголоса, и мы ничего не слышали. Однако по хмурому лицу и резким движениям Олд Дэта я понял, что он не разделяет мнения краснокожих и пытается убедить их дождаться рассвета. Увы, тщетно! Наконец взбешенный упрямством краснокожих, старик вскочил на ноги и, гневно сверкая глазами, вскричал:
    — Тогда погибайте! Я много раз предупреждал вас, но вы не слушались моих советов, а я всегда оказывался прав. Вы свободные воины и можете поступать как вам вздумается, но я и мои товарищи останемся здесь.
    — Коша-Певе испугался, поэтому не хочет идти в бой вместе с нами, — презрительно сказал один из вождей.
    Олд Дэт вздрогнул, словно от пощечины, но сдержался и раздельно произнёс:
    — Пусть мой брат сначала докажет свою храбрость. Меня зовут Коша-Певе, и этого имени вполне достаточно, чтобы враги боялись меня.
    Старик вернулся к нам и сел, молча ожидая конца совета. Через несколько минут краснокожие поднялись и направились было к нам, как вдруг из темноты раздался громкий голос:
    — Белый Бобр, посмотри сюда! Мое ружье готово отнять у тебя жизнь!
    Мы все повернулись на голос и в полумраке увидели стоящего во весь рост Виннету с ружьем на изготовку. Стволы почти одновременно изрыгнули пламя, Белый Бобр пошатнулся и медленно опустился на землю. Рядом с ним как подкошенный рухнул ещё один из вождей команчей.
    — Так погибнут все лжецы и предатели! — донеслось из темноты, и в следующее мгновение вождь апачей исчез в ночи.
    Все произошло так быстро, что команчи не успели даже схватиться за оружие, и только оправившись от потрясения и неожиданности, с криками устремились в погоню за дерзким противником. Мы подошли к костру. Олд Дэт наклонился к вождям команчей, неподвижно лежавшим на траве. Оба были мертвы.
    — Невероятное мужество! — с восхищением воскликнул Ланге-отец. — Этот Виннету — сущий дьявол!
    — То ли ещё будет, — мрачно предрек Олд Дэт. — Бойня только начинается.
    Не успел он закончить, как ночь огласилась диким воем.
    — А вот и доказательство моей правоты, — произнес старик голосом, в котором не было и следа торжества. — Виннету не только убил двоих вождей в их же лагере, но и заманил в засаду тех, кто бросился за ним в погоню. Стрелы апачей остры и бьют точно в цель.
    К крикам краснокожих присоединился сухой треск револьверных выстрелов.
    — Это Виннету, — сказал Олд Дэт, по звукам рисующий картину боя. — Команчи пытаются взять его в кольцо, но ему удалось прорваться. Никто не может противостоять ему.
    Старый вестмен был невозмутим и спокоен, словно театральный зритель, знающий чуть ли не наизусть содержание разыгрываемой на сцене драмы. Вскоре вернулись команчи — без Виннету, зато с убитыми и ранеными, которых они несли на наспех сделанных из копий носилках.
    — Какое же решение приняли команчи на совете? — полюбопытствовал Ланге-отец.
    — Не теряя времени, пробиваться на запад.
    — Какая глупость! Ведь они непременно наткнутся на апачей, направляющихся на помощь Виннету!
    — Вы ошибаетесь. Команчи не глупы, а безрассудны, хотя, может быть, это одно и то же. Ими движет жажда мести, и они надеются, что смогут пробиться, пока основные силы апачей не подошли, чтобы соединиться с отрядом, который ведет Ават-Вила, сын Белого Бобра. Но ночью, в кромешной тьме, им не удастся выбраться из ловушки. Следовало бы дождаться рассвета, как я им предлагал, чтобы хотя бы оценить силы противника. Нас, конечно, их распри не касаются, мы не будем принимать участия в сражении.
    — Команчам это не понравится.
    — Мне совершенно безразлично, понравится им это или нет, я не собираюсь прошибать головой стену. Ну-ка, прислушайтесь, что они ещё затеяли?
    В ночи послышалось громкое заунывное пение краснокожих: команчи оплакивали павших товарищей.
    — А вот это уж действительно глупость! — не сдержался Олд Дэт. — Вы слышите шум у проходов? Виннету воспользовался тем, что воющие команчи глухи, как токующие тетерева, и валит деревья, закрывая все выходы из долины. Готов поклясться, что теперь ни одному команчу не удастся уйти живым. Поделом вору и мука — они сами виновны в том, что в мирное время напали на стойбища апачей, а в форте Индж подло убили послов.
    Наконец-то погребальные песнопения прекратились, и команчи собрались вокруг нового верховного вождя.
    — Кажется, они все-таки собираются штурмовать проходы, — заметил Олд Дэт. — Мистер Ланге, возьмите вашего сына и Сэма и сходите за нашими лошадьми, как бы краснокожие сгоряча не увели их. А мы пока останемся здесь. Судя по всему, новоиспеченный вождь захочет поговорить с нами.
    И на этот раз вестмен оказался прав: как только наши товарищи ушли, новый вождь команчей медленно и с видом превосходства приблизился к нам.
    — Воины команчей садятся на коней, а бледнолицые не трогаются с места. Почему?
    — Потому что мы не знаем, что решили команчи.
    — Мы покидаем долину.
    — Вам не удастся уйти.
    — Коша-Певе похож не на воина, а на старого ворона, каркающего от страха. Кони команчей разнесут в пыль своими копытами любую преграду на их пути.
    — Безрассудные команчи погубят и себя и своих коней. Мы остаемся здесь.
    — Разве Коша-Певе не выкурил с нами трубку мира и не стал нашим другом и братом? Разве он не обязан сражаться на нашей стороне? Бледнолицые — отважные воины, они поедут впереди команчей.
    В ответ Олд Дэт встал, подошел к вождю и рассмеялся ему в лицо:
    — Мой брат хитрее старой лисы, но не хитрее Коша-Певе. Бледнолицые должны ехать впереди, чтобы ценой своей жизни проложить дорогу команчам? Да, мы выкурили с вами трубку мира, но от этого вождь команчей не стал нашим вождем, поэтому он не властен над нами. В одном брат прав: бледнолицые — отважные воины, но они помогают своим друзьям только тогда, когда те поступают мудро, а не идут очертя голову на верную смерть.
    — Вы отказываетесь ехать с нами? Я ошибся: бледнолицые — трусы.
    — Бледнолицые не трусы, они благоразумны. Мы были гостями команчей, но им вздумалось послать нас на верную смерть. И если ты смелый воин и вождь, то ты поедешь впереди отряда, так как там твое место.
    Краснокожий отвел взгляд: Олд Дэт проник в его коварный замысел укрыться за нашими спинами. В ярости от того, что ему не удалось обмануть нас, вождь грозно спросил:
    — А что сделают бледнолицые, когда команчи уйдут? Они предадут нас и присоединятся к апачам?
    — Как сможем мы присоединиться к апачам, если мой брат растопчет их копытами своего коня?
    — Но сюда придут другие. Команчи не позволят бледнолицым остаться здесь и вступить в сговор с нашими врагами. Вы должны пойти с нами.
    — Мы не двинемся с места, — наотрез отказался Олд Дэт.
    — Бледнолицые не боятся, что станут врагами команчей?
    — Мы в дружбе со всеми краснокожими, но если кто-то из них объявляет нам войну, мы защищаемся.
    — Мы не отдадим вам лошадей.
    — Мы их уже взяли. Смотри!
    Действительно, наши товарищи уже вели под уздцы наших коней. Разъяренный неудачей вождь вскричал:
    — Теперь я уверен, что бледнолицые решили перебежать к апачам, и прикажу моим воинам схватить их!
    Олд Дэт оставался спокоен, словно не понимал, чем нам грозит недоверие команчей, да ещё в долине, окруженной со всех сторон апачами.
    — Я уже говорил раньше Белому Бобру и теперь повторяю тебе, что мы решили остаться, — твердо сказал он. — Но мы не враги команчам, и у вас нет повода брать нас в плен.
    — И все же если бледнолицые не пойдут с нами, мы схватим вас и силой вынудим ехать впереди отряда, — упорствовал мрачный вождь команчей.
    Из-под полуприкрытых век Олд Дэт внимательно огляделся. Я сделал то же самое: мы втроем стояли у костра, наши товарищи держали лошадей в нескольких шагах за нашими спинами, команчей вблизи не было видно, очевидно, все они ушли седлать коней. На лице старого вестмена появилась легкая язвительная улыбка, верный признак того, что он собирался проучить зарвавшегося краснокожего.
    — Мои братья сегодня много раз пренебрегали моими советами и не поумнели даже после того, как потеряли двух вождей и не один десяток воинов. Теперь вы хотите пойти на верную смерть, да ещё вздумали прикрыться нашими телами. Но ты плохо знаешь Коша-Певе, он никогда и ничего не делает против своей воли. Я не боюсь ни тебя, ни твоих воинов. Как можешь ты поймать меня, если ты в моих руках? Взгляни сюда! Я застрелю тебя, как только ты попробуешь двинуться с места!
    С этими словами Олд Дэт выхватил револьвер и направил его на индейца. Тот попытался вскинуть ружье, но старик был начеку, он молниеносно ткнул стволом новому вождю в грудь и с угрозой в голосе произнес:
    — Я не шучу. Ты поступаешь, как мой враг, поэтому и я поступлю с тобой, как ты того заслуживаешь. Если ты сейчас же не сделаешь того, что я тебе прикажу, получишь пулю в лоб.
    Раскрашенное лицо вождя дрогнуло. Он встревоженно озирался в надежде, что команчи придут к нему на помощь.
    — Не ищи своих людей, они далеко. Но даже если они придут сюда, я успею пристрелить тебя. Отгадать твои мысли так же легко, как мысли старой скво, у которой от прожитых лет высохли мозги. Долина окружена апачами, они сильнее и хитрее тебя, а ты, вместо того чтобы искать союзников, делаешь все, чтобы нажить себе новых врагов, может быть, ещё более опасных, чем апачи. Мы убьем сотню твоих воинов, прежде чем хоть одна ваша стрела заденет нас. Ты действительно хочешь послать своих людей на смерть? Ты вождь, и мы не можем тебе воспрепятствовать. Но нас твои приказы не касаются.
    Индеец помолчал какое-то время, а затем примирительно и с опаской произнес:
    — Мой брат знает, что я не хотел причинить ему вреда.
    — Я принимаю твои слова так, как они звучат, и мне безразлично, что ты хотел этим сказать.
    — Спрячь оружие, и мы расстанемся друзьями.
    — Ничего не имею против, однако, прежде чем я спрячу револьвер, надо бы убедиться, что ты честно предлагаешь нам дружбу.
    — Я так сказал, и в моих словах — мои мысли.
    — Раньше твои слова звучали не так, как их следовало понимать. Поэтому мне трудно поверить в твои обещания. Отдай мне твою трубку мира и…
    — Уфф! — не сдержался индеец. — Команч не отдаст свою трубку никому.
    — Ты отдашь мне не только трубку, но и свои «лекарства».
    — Уфф! Подарить «лекарства»?!
    — Я не прошу их у тебя в подарок. Ты отдашь мне их на время, а когда мы расстанемся в мире, я все верну тебе в целости и сохранности.
    — Воин никогда не расстается с «лекарствами».
    — И все же ты сделаешь, как я того требую. Я знаю ваши обычаи: отобрав твою трубку и «лекарства», я стану тобой, и если ты начнешь мне вредить, то никогда после смерти не попадешь в Страну Вечной Охоты.
    — Коша-Певе не получит моих «лекарств».
    — Тогда нам больше не о чем говорить. Готовься, сейчас ты получишь пулю в лоб, а потом я сниму с тебя скальп. Запомни, я три раза подниму и опущу левую руку. Опуская её в третий раз, я разнесу тебе череп.
    Олд Дэт прижал ствол к виску вождя, поднял и сразу же опустил левую руку, взмахнул ею второй раз, но когда рука поднялась в третий, краснокожий не выдержал.
    — Остановись! — воскликнул он. — Коша-Певе обещает мне вернуть все обратно?
    — Клянусь.
    — Ты получишь их, но я… — Краснокожий поднял руки вверх, словно собираясь снять свою трубку и мешочек с «лекарствами».
    — Стой! Опусти руки! — грозно одернул его Олд Дэт. — Я поверю тебе только тогда, когда все твои амулеты перекочуют ко мне. Мой товарищ сам снимет их с твоей шеи и повесит на мою.
    Команч покорно опустил руки, я приблизился к нему, снял с его шеи трубку мира и замшевый мешочек и повесил их на Олд Дэта. Только теперь вестмен сделал шаг назад, спрятал револьвер, и на его лицо вернулось прежнее благодушное выражение.
    — Вот так-то лучше, — сказал он. — Теперь мы снова друзья, и мой брат может поступать как ему угодно. Мы же останемся здесь и посмотрим, чем кончится схватка.
    Команчу, видимо, ещё никогда не приходилось испытывать такое унижение. Его рука непроизвольно потянулась к рукоятке ножа, но он не посмел достать его и только злобно прошипел:
    — Пусть бледнолицые не обольщаются. Когда они вернут мне трубку и «лекарства», вернется и наша вражда, и тогда все они встанут у столба пыток, на радость сыновьям команчей.
    Вождь круто повернулся и исчез в темноте.
    — На какое-то время мы обезопасили себя, — сказал старый вестмен. — Однако осторожность не помешает. Лучше не оставаться у костра на виду у команчей, а отойти поближе к скалам. Скорее, джентльмены! Коней уводим с собой!
    В кромешной тьме, чуть ли не на ощупь, мы добрались до скал, стеной окружавших долину. Привязав к вбитым в землю кольям оседланных и взнузданных лошадей, мы расположились на траве в тревожном ожидании. Вокруг царила глубокая тишина.
    — Ждать придется недолго, — заметил Олд Дэт. — Сейчас команчи с дикими криками бросятся вперед, но для многих из них этот крик станет предсмертным. Ну что, разве я был не прав?
    По долине прокатился жуткий вой, словно стадо диких зверей вырвалось из клеток. Многократно отраженное эхо повторило боевой клич команчей. Апачи не издали в ответ ни единого звука, но когда лавина нападавших подкатилась к проходу, раздались два выстрела из знакомого нам ружья — Виннету подал знак к началу боя.
    Если бы летящие копья и стрелы производили шум, вся долина наполнилась бы грохотом. Однако слышны были лишь крики команчей и выстрелы из двустволки Виннету. Так продолжалось несколько минут, а затем все покрыл леденящий душу победный клич: «И-их-иихх!»
    — Это апачи! — радостно заявил Сэм. — Они победили!
    Негр был прав. Крики стихли, и вскоре около полупогасших костров команчей появились всадники. Попытка вырваться из ловушки обернулась для команчей разгромом. Некоторое время в лагере царила неразбериха, команчи собирали убитых и раненых товарищей и укладывали их у огня, опять заунывно зазвучали траурные песнопения. Олд Дэт не мог спокойно смотреть на бестолковые действия команчей и ругал их последними словами, похвалив только за то, что они догадались выставить часовых.
    Так прошло полчаса, команчи оплакали павших и вновь созвали военный совет. Десять воинов покинули лагерь и рассыпались по долине.
    — Они ищут нас, — сказал Олд Дэт. — После хорошей трепки спеси у команчей поубавилось. Теперь они поняли, что мы были правы, и готовы прислушаться к нашему совету.
    Не замечая нас в темноте, появился один из команчей, рыскавший наудачу по долине. Олд Дэт окликнул его.
    — Бледнолицые братья здесь? — спросил индеец. — Пусть они поспешат к костру.
    — Кто тебя послал?
    — Вождь.
    — Что ему понадобилось от нас?
    — Сейчас начнется совет. На этот раз бледнолицые могут присутствовать на нем.
    — Могут? Вы слышите, джентльмены? Мудрые воины команчей снизошли к бледнолицым и согласны нас выслушать. Но эта честь не про нас, мы уже устроились на ночлег и никуда не пойдем. Так и передай вождю. Ваши распри с апачами нас не касаются, мы не собираемся сражаться ни с вами, ни с ними.
    По-видимому, воин был предупрежден об упрямстве старика, так как стал упрашивать, и это смягчило Олд Дэта.
    — Ладно уж, раз без нашей помощи вам не обойтись, мы подскажем вам, что делать. Но мы не допустим, чтобы ваш вождь приказывал нам. Передай ему, что если он хочет разговаривать с нами, то пусть приходит сюда.
    — Он никогда не сделает этого. Он — вождь!
    — Я тоже вождь — известнее и значительнее его. Мы даже не знаем его имени. Так и передай ему слово в слово.
    — Он не сможет прийти, даже если захочет: вождь ранен в руку.
    — С каких пор сыновья команчей ходят на руках? Мы не нуждаемся ни в нем, ни во всех вас, и если он не захочет прийти к нам, то пусть катится ко всем чертям.
    Ответ старика прозвучал столь решительно, что краснокожему не оставалось ничего другого, как согласиться.
    — Я передам вождю желание Коша-Певе.
    — И скажи ему, чтобы приходил один, без болтливых стариков, только и умеющих вспоминать былое. Ступай!
    Индеец скрылся в темноте. Прошло немало времени, и мы увидели приближающуюся к нам фигуру нового вождя с орлиными перьями. Его левая рука действительно была перехвачена кожаной повязкой.
    — Вы только посмотрите на него! — презрительным шепотом произнес Олд Дэт. — Он уже успел снять с убитого Белого Бобра отличие верховного вождя команчей и теперь преисполнен чувством собственного достоинства.
    Вождь подошел и остановился, молча ожидая, что мы заговорим первыми. Но мы тоже хранили молчание.
    — Мой белый брат просил меня прийти к нему, — не выдержал наконец краснокожий.
    — Коша-Певе не нуждается ни в тебе, ни в твоих советах. Это ты должен просить меня. Но сначала назови свое имя, так как воинам не пристало беседовать, не узнав друг друга.
    — Мое имя знают в прерии. Меня зовут Быстрый Олень.
    — Я побывал во всех прериях, но ни разу мне не довелось слышать твое имя. Может быть, в прерии его и знают, но вслух не произносят. Как бы то ни было, теперь мы знакомы, и я разрешаю тебе сесть вместе с нами.
    Вождь отступил на шаг, словно желая показать, что не нуждается ни в чьем разрешении, но все же вынужден был сдаться. Он медленно опустился на траву напротив нас и застыл изваянием. Однако он ошибался, полагая, что Олд Дэт первым начнет разговор. Старик совершенно не обращал внимания на краснокожего, и тому пришлось заговорить самому:
    — Воины команчей собираются провести большой совет. Бледнолицые должны принять в нем участие.
    — Думаю, это ни к чему. За одну только ночь я дал вам четыре дельных совета, но вы ни разу не прислушались к моим словам. Теперь я даже не хочу говорить с вами.
    — Пусть мой брат знает, что мы нуждаемся в его опыте.
    — Ах вот оно что! Не апачи ли подсказали вам, что Коша-Певе один мудрее всех воинов команчей, вместе взятых? Может быть, мой краснокожий брат поведает мне, удалось ли его воинам вырваться из долины?
    — Проход завален огромными камнями и деревьями. Мы не смогли пробиться.
    — Так я и думал. Вы очень громко оплакивали своих покойников и не услышали, как апачи валили деревья. Почему вы вовремя не погасили костры?
    — Воины команчей теперь поступят умнее. Они поступят так, как скажет Коша-Певе.
    — Что же, я готов дать вам совет.
    — Тогда пойдем со мной. Воины и старейшины ждут тебя.
    — Ну уж нет. Вы развели костры, и апачи видят, что происходит у вас в лагере. У меня нет желания подставлять свою старую шкуру под стрелы апачей. Я скажу тебе, как следует поступить, а ты сделаешь, как считаешь нужным.
    — Я жду твоего совета.
    — Апачи не только заняли оба прохода, но и проникли уже в долину, вам отсюда не уйти.
    — Но нас больше, и мы сильнее!
    — Скольких воинов вы уже потеряли?
    — Великий Дух взял к себе многих сыновей команчей, может быть, десять раз по десять.
    — Именно поэтому надо отложить сражение до утра. Но когда рассветет, апачи будут видеть долину как на ладони и так расставят своих воинов, что вы нигде не укроетесь от их стрел. А потом к Виннету придет подмога, и апачей станет больше, чем команчей. Вас ждет смерть.
    — Твои слова правдивы, хотя предвещают команчам беду. Если совет Коша-Певе спасет нам жизнь, мы расстанемся братьями.
    — Я вижу, Быстрый Олень поумнел и понял, почему я называл эту долину ловушкой. Вы можете попробовать вскарабкаться наверх по скалам, однако сделать это можно будет только днем: в темноте воины свернут себе шеи. Но при свете солнца вам не удастся уйти незаметно — апачи догонят вас и перебьют, потому что вы останетесь без лошадей. Лучшее, что вы можете сделать для спасения жизни, — просить апачей о мире.
    — Никогда! Апачи потребуют нашей смерти!
    — Тебя это удивляет? Вы сами виноваты. Команчи напали на стойбища апачей в мирное время, убили их воинов, а жен и дочерей увели в свои вигвамы. Команчи вероломно убили послов апачей. Неудивительно, что апачи жаждут мести, и вам трудно рассчитывать на милость победителей. Вы сами заварили кашу — сами и расхлебывайте её до конца.
    Потрясенный горькими упреками вестмена, вождь молчал. Не знаю, доступно ли раскаяние душам краснокожих, но, когда он заговорил, голос команча звучал глухо и сдавленно.
    - Уфф! И ты говоришь это мне, вождю команчей?
    — Даже будь ты Великий Маниту, и тогда я сказал бы тебе, что вы подло поступили с апачами. В чем была вина их послов? Разве они напали на вас первыми?
    — Апачи наши враги, — упрямо воскликнул индеец с горящими от гнева глазами.
    — Нет! Они жили с вами в согласии и мире, а вы выкопали топор войны и даже не известили их об этом! Вы знаете, что вся вина лежит на вас и что пощады вам не будет, поэтому попробуйте склонить их к миру. Ваше счастье, что здесь Виннету, а он никогда не был кровожадным. Может быть, он согласится выслушать вас и пойдет на уступки. Посылайте к нему вождей и немедленно начинайте переговоры. Если хотите, я сам пойду к апачам, чтобы замолвить за вас слово.
    — Команчи скорее умрут, чем станут просить апачей сохранить им жизнь.
    — Я дал вам совет, а воспользуетесь вы им или нет — не мое дело.
    — Разве у моего брата нет другого совета? Его слова говорят в пользу апачей, значит, он их друг.
    — Я друг всем краснокожим воинам, пока они в дружбе со мной. До сих пор апачи не причинили мне вреда, почему же я должен быть их врагом? Это ты замышлял послать нас на верную смерть, ты хотел схватить нас и силой вынудить сражаться с апачами. Так скажи, кто нам друг — ты или Виннету?
    — Пока у тебя на шее висит моя трубка и мои «лекарства», ты — это я, твои слова — это мои слова, поэтому я не могу возразить тебе, тем более не могу наказать тебя за дерзость. Твой совет ничего не стоит. Ты хотел отдать нас в руки апачей, но мы сами решим, как нам быть.
    — Мне больше нечего сказать тебе, наш разговор окончен.
    — Помни, — перешел к угрозам команч, — что, хотя тебя охраняют талисманы, ты — враг мне. И как только ты возвратишь их мне, я рассчитаюсь с тобой сполна за оскорбления и предательство.
    — Ты угрожаешь мне, Коша-Певе? Я повторяю, наш разговор окончен, ступай.
    — Уфф! — взорвался было вождь, но тут же отвернулся и медленно удалился в сторону костров.
    — Команчи просто помешались на вражде с апачами! — негодовал Олд Дэт, глядя вслед краснокожему. — У них нет другого выхода, кроме как просить о мире, иначе я и ломаного гроша не дам за их жизни. Безумцы, они все ещё надеются победить только потому, что их больше! Можете мне не верить, ведь вы новичок на Диком Западе, но здесь смелый человек стоит десятка головорезов. Они вздумали тягаться с самим Виннету! Да он один справится с сотней команчей! Если бы вы знали, какие подвиги совершал вождь апачей со своим белым другом Олд Шеттерхэндом! Я не рассказывал вам?
    — Нет, — ответил я, не желая открывать свое настоящее имя. — Кто он такой?
    — Такой же молодой человек, как и вы, но совсем иной закваски. Ударом кулака он валит с ног любого верзилу. Равного ему нет во всей прерии.
    Вдруг позади нас послышался шорох, Олд Дэт стремительно повернулся на звук, и в его руке сверкнул нож.
    — Кто здесь? Кто бы ты ни был, ты раскаешься, что осмелился подслушивать Коша-Певе!
    — Пусть мой старый белый брат спрячет нож и не нападает на Виннету, — прозвучало в ответ на угрозу.
    — Виннету? Тысяча чертей! Как же я, старый дуралей, сразу не догадался, что только Виннету способен незаметно подкрасться к Олд Дэту.
    Вождь апачей приблизился, окинул нас быстрым взором и, ни словом, ни жестом не показав, что мы знакомы, почтительно обратился к вестмену:
    — Виннету не предполагал, что Олд Дэт тоже находится в долине вместе с команчами, а то давно нашел бы способ встретиться с ним и побеседовать.
    — Мой краснокожий брат подвергает себя опасности. Он пробрался к нам через густую цепь часовых, а ведь ему ещё нужно вернуться назад.
    — Я знаю, что бледнолицые — мои друзья, и могу им довериться. Скалы не столь неприступны, как кажется на первый взгляд. Апачи вырубили в камне узкую тропинку, на которую легко взобраться по лассо и уйти целым и невредимым. Уже давно Виннету готовил эту долину для встречи незваных гостей. Теперь команчи попали в западню и погибнут.
    — Ты решил перебить команчей?
    — Да, Виннету слышал твой разговор с их вождем и убедился, что ты на нашей стороне. Ты сам сказал, что команчи виновны и что мы должны отомстить за пролитую кровь.
    — И пролить ещё больше крови!
    — Ты слышал, что тебе ответил вождь команчей, и если они не захотят сдаться, пусть их кровь падет на их головы. Они сами избрали свою судьбу. Только возмездие может прервать цепь убийств. Через три часа сюда прибудут шестьсот апачей, у многих из них есть ружья, и на долину обрушится град пуль. Оставаться здесь опасно. Приходите в лагерь апачей, и мы встретим вас как друзей.
    — Не так-то просто это сделать, — ответил Олд Дэт, — я связан трубкой и «лекарствами» вождя команчей.
    — Уфф! Как они к тебе попали?
    Вестмен рассказал вождю апачей историю с трубкой и «лекарствами», а когда закончил, тот произнес:
    — Ты должен сдержать слово. Отдай их ему немедленно и приходи к нам.
    — Но как мы проберемся сквозь завалы?
    — Мы вас встретим. Подождите десять минут после моего ухода, а затем скачите к западному проходу.
    И Виннету растворился в темноте.
    — Что вы скажете? — спросил Олд Дэт.
    — Необыкновенный человек, — ответил за всех нас Ланге-старший.
    — Что верно, то верно. Будь он белым, его ждала бы блестящая карьера военачальника. А если ему придет в голову объединить всех краснокожих и силой оружия отстаивать их права… Да смилуется тогда Господь над всеми белыми поселенцами! Но он миролюбив и в глубине души с болью понимает, что индейцы, несмотря на сопротивление, приговорены к вымиранию.
    Так прошли десять минут. В долине было тихо, команчи продолжали совещаться у пылающего костра. Олд Дэт встал и легко впрыгнул в седло.
    — Держитесь за мной, — приказал он нам. — Кто отстанет хотя бы на корпус, может не успеть даже прочесть заупокойную молитву.
    Мы шагом приблизились к костру, вокруг которого сидел совет команчей. Круг воинов расступился, пропуская нас на середину, и не будь их лица покрыты толстым слоем краски, на них явно читалось бы изумление.
    — Почему бледнолицые осмелились явиться на совет на лошадях? — спросил вождь, вскакивая на ноги.
    — Чтобы оказать мужественным и мудрым воинам команчей должное уважение. Какое решение вы приняли?
    — Совет ещё не кончился. Пусть бледнолицые спешатся, команчи не позволят, чтобы их враги сидели перед ними на конях. Не хочешь ли ты вернуть мне мои «лекарства»?
    — Разве ты не обещал мне смерть у столба пыток, как только твои талисманы окажутся у тебя?
    — Я сказал это и сдержу слово. Гнев команчей погубит вас.
    — Мне надоели твои угрозы. Пусть наша вражда начнется немедленно.
    Олд Дэт рванул с шеи трубку мира и мешочек с «лекарствами» и отшвырнул их далеко от себя. В то же мгновение он дал шпоры коню, пролетел над костром совета, разметал остолбеневших краснокожих и умчался в ночь. Мы ринулись за ним. За нашей спиной выли взбешенные бывшие друзья, а мы мчались в темноте, сминая копытами не успевших спрятаться часовых.
    — Уфф! — раздался в темноте голос Виннету. — Я жду вас.
    Мы натянули поводья, с трудом останавливая разгоряченных скачкой коней, спешились, и тотчас же несколько апачей подхватили их под уздцы. Виннету провел нас сквозь узкое и мрачное ущелье, где апачи уже успели расчистить проход для нас.
    Миновав завал и выйдя на равнину, мы направились к небольшому костру, у которого сидели двое индейцев, вращавших примитивный вертел с огромным куском мяса. Завидев нас, краснокожие удалились из уважения к вождю. Мы осмотрелись: лагерь апачей мало чем отличался от лагеря команчей, который мы только что покинули. Поодаль паслись лошади, сновали гонцы.
    — Пусть мои братья сядут у огня, — пригласил нас Виннету. — Я приказал приготовить вам ужин, чтобы вы подкрепили свои силы. Я же должен вернуться к проходу. Ваш побег взбесил команчей, и они могут очертя голову броситься на штурм. Мое место там.
    И он ушел. Олд Дэт устроился поудобнее у костра, достал из-за пояса нож, отхватил кусок мяса, попробовал и заявил, что нет ничего лучше бизоньей вырезки. После долгого вынужденного поста мы набросились на полусырое, честно говоря, мясо. Пока мы утоляли голод, вернулся Виннету и вопросительно взглянул на меня. Я сразу же понял: он хотел сказать, что больше нет необходимости скрывать нашу дружбу. Я встал, протянул ему обе руки и воскликнул:
    — Я рад, что мне не придется проделать долгий путь на Рио-Пекос, чтобы увидеться с моим братом. Я счастлив, что снова вижу Виннету!
    Мы сердечно обнялись. Олд Дэт изумленно уставился на нас.
    — Что это значит? — старый вестмен явно ничего не понимал. — Разве вы знакомы?
    — Коша-Певе удивлен, что я радуюсь встрече с моим братом Олд Шеттерхэндом? — спросил Виннету.
    — Олд Шеттерхэнд? — воскликнул вестмен. — Этот гринхорн — Олд Шеттерхэнд?
    Старик обхватил голову руками и забормотал:
    — Старый дуралей! Я же собственными глазами видел, как он расправился с собакой в пивной! А куклуксклановцы?! Он в мгновение ока скрутил их главаря, а я ни о чем и не догадался! А кто спас Инда-Нишо и перехитрил команчей? И он скрывал от меня свое имя и позволял называть себя гринхорном!
    Олд Дэт все ещё сокрушался и бранился, а мы с Виннету отошли от костра, чтобы побеседовать наедине.
    — Мой брат слышал, что я побывал в форте Индж и там узнал… — начал Виннету, но я прервал его:
    — Да, я слышал. Когда у нас будет больше времени, я расскажу тебе, что я делал, пока мы были в разлуке. А сейчас ответь мне: где те десять бледнолицых, которые сидели у костра в лагере команчей и которые во время схватки перешли на вашу сторону вместе с твоими лазутчиками?
    — Они уже уехали.
    — Уехали? Куда?
    — В Чиуауа, к Хуаресу. Они потеряли много времени с команчами и теперь спешат наверстать упущенное.
    — Какое невезение! С ними сбежали и те, за кем я уже месяц гоняюсь по всем Соединенным Штатам.
    — Уфф! Я не думал, что они вместе с солдатами Хуареса. Апачи поддерживают Хуареса, поэтому я дал им хороших лошадей и проводников и помог поскорее отправиться в путь. Бледнолицые не хотели терять ни минуты.
    — Теперь у них хорошие лошади и проводники, и мне нипочем не догнать Гибсона!
    Виннету на мгновение задумался.
    — Я совершил непростительную ошибку, но надеюсь, что мне удастся её исправить. Мы поймаем человека, которого ты называешь Гибсоном. Я закончил свои дела в городах белых и, когда отомщу команчам за вероломство, буду свободен и смогу поехать с тобой. Виннету даст вам лучших лошадей, и завтра к полудню мы настигнем беглецов.
    Нашу беседу прервал гонец, примчавшийся из долины и сообщивший, что команчи погасили костры и покинули лагерь.
    — Они попытаются ещё раз вырваться из ловушки, но их снова ждет неудача, — спокойно ответил Виннету. — Если мои белые братья желают, я покажу им место, откуда они по звукам смогут следить за боем.
    Виннету провел нас к завалу, указал на конец свисающего со скалы лассо и объяснил:
    — На высоте в два роста человека вы найдете колючие кусты, за ними в скалах начинается тропинка, по которой можно обойти вокруг долины. Я должен быть с моими воинами, поэтому не могу идти с вами.
    — Мда, — ворчал Олд Дэт, — ремешок тоненький, а во мне одних костей фунтов сто пятьдесят. Ну да ладно, где наше не пропадало.
    Как ни странно, ремешок выдержал. Я последовал за стариком, а затем и остальные не без труда вскарабкались наверх. Лассо было привязано к стволу дерева, растущего на отвесной скале. Рядом, за кустами колючего терновника, мы обнаружили узкую тропинку, по которой из-за темноты пришлось продвигаться на ощупь. Найдя место, где можно было стоять без риска скатиться вниз и свернуть себе шею, мы остановились. В долине стояла гробовая тишина, и, как я ни напрягал слух, мне ничего не удалось расслышать, кроме тихого посапывания старика.
    — Я чувствую запах лошадей, — прошептал мне на ухо вестмен. — Вы можете мне не поверить, однако я могу по запаху определить, стоят лошади или движутся. Мои старые уши меня ещё не подводят: я слышу, как конь поскользнулся на траве. Сейчас команчи бросятся на штурм.
    Ночную тишину разорвал крик: «Нтса-хо!» На языке команчей это слово означает: «Вперед!» В то же мгновение в ответ прозвучали два выстрела из ружья Виннету, и долина огласилась неописуемым воем. Трещали револьверные выстрелы, свистели стрелы и копья, томагавки с хрустом раскраивали черепа. Однако так продолжалось недолго, и вскоре шум боя и ржание лошадей покрыло победное «И-их-иихх!» апачей.
    — Как видите, я был прав, — шепнул Олд Дэт. — Нет никакой необходимости вступать в бой, апачи справятся и без нас. К тому же у них хватает ума не преследовать убегающих команчей в темноте.
    Вой прекратился, команчи отошли. Теперь они, наученные горьким опытом, соблюдали тишину, но это была тишина поражения.
    — Мои белые братья могут спуститься, — долетел к нам снизу голос Виннету. — Сражение окончилось.
    — Команчи атаковали сразу два прохода, — объяснил он нам пять минут спустя, сидя у костра. — Но мы были готовы к нападению, и у них ничего не получилось. Воины апачей проникли в долину, и теперь ни одно движение команчей не укроется от нас.
    Виннету склонил голову, словно прислушиваясь, и в следующее мгновение вскочил на ноги. Пламя костра ярко осветило могучую фигуру молодого вождя.
    — Что случилось? — встревоженно спросил я.
    — Уши Виннету услышали, как на каменной тропе споткнулась лошадь. Ко мне скачет гонец, и ему придется спешиться, чтобы проверить, кто сидит у костра. Поэтому я встал, чтобы он издали увидел меня.
    Невероятно чуткий слух Виннету не подвел его. Вскоре к нам действительно подъехал всадник, остановил коня и спрыгнул на землю перед вождем. Тот встретил его строго: выговорил ему за то, что воин не сумел приблизиться бесшумно. Апач с уважением выслушал неприятные слова вождя, ничем не выказав своего недовольства или раздражения. Это был свободный воин, признающий волю и приказ начальника.
    — Они приближаются, — лаконично сказал он.
    — Сколько их?
    — Все. На зов Виннету откликнулись все воины. С женщинами никто не остался.
    — Как далеко они отсюда?
    — Они будут здесь на рассвете.
    — Хорошо. Пусти лошадь в табун и иди отдыхать.
    Оставшееся до рассвета время мы коротали за рассказами о событиях в Ла-Гранхе и приключениях в «Эстансия-дель-Кабальеро». А когда на востоке начала разгораться заря, Виннету встал и молча вытянул руку. Мы посмотрели в указанном направлении. Туман лежал в прерии огромным бесконечным морем, и из него один за другим выезжали конные воины. Ехавший во главе отряда всадник узнал Виннету и пустил коня рысью. В его волосах белели два орлиных пера — знак вождя. За ним, выстраиваясь на ходу в шеренги, скакали остальные. Меня поразило то, что, хотя апачи не пользуются седлами и шпорами, действовали они удивительно слаженно и управляли лошадьми не хуже, а может быть, и лучше, чем солдаты европейской кавалерии. У большинства из них за спинами висели ружья, и только немногие были вооружены луками и стрелами.
    Виннету жестом приказал конникам спешиться, отдал распоряжения их предводителю, и апачи, оставив лошадей под охраной тех, у кого не было ружей, двинулись в проход. Один за другим воины карабкались по лассо на скалы и исчезали на тропе, опоясывающей долину. Виннету наблюдал за своими людьми и, когда последний из них скрылся из виду, обратился к нам:
    — Команчи погибнут.
    — Они погибнут, если ты того захочешь, — ответил Олд Дэт. — Но разве Виннету нравится убивать?
    — Нет, но они не заслуживают пощады. Что делают белые, когда один из них убьет другого? Разве они не ловят убийцу и не собирают совет, чтобы решить, как его казнить? Вы не вправе осуждать апачей за то, что они поступают так же.
    — Но мы лишаем жизни только убийцу, а ты собираешься умертвить всех команчей, и даже тех, кто не принимал участия в набеге на ваши стойбища!
    — Они виновны, ибо согласились идти в поход на нас, согласились жечь и убивать. Это они радовались мукам апачей, умерших у столбов пыток. Бледнолицые казнят даже конокрадов, а если у них похищают жену или дочь, они убивают всех, замешанных в деле. Там, в долине, скрываются похитители наших жен и дочерей, они ограбили нас! Или ты считаешь, что мы должны отпустить их с дарами?
    — Но вы можете вернуть себе ваших жен и дочерей, не убивая всех.
    — Мой брат говорит как христианин, который всегда требует от нас того, чего сам никогда не сделает. Как поступят белые с человеком, который перенесет межу или убьет зверя в чужом лесу? Его посадят в дом с решетками, который вы называете тюрьмой. Но что вы сделали с нами? Где наши прерии? Где табуны лошадей и стада скота, которые раньше принадлежали нам? Вы пришли незвано и с оружием отняли у вас кров и пищу. Вы отобрали у нас земли, а когда краснокожие противились, их убивали. Теперь ты требуешь от меня простить врагов, которым мы не причинили зла. Но разве вы не сказали: «Око за око, зуб за зуб»? Почему мы не можем поступать так же, как и вы? Но вы обзываете нас дикарями и присылаете к нам священников, чтобы обмануть нас и завладеть нашими землями. А ведь мы не причинили вам вреда! Так могу ли я пощадить команчей, если никто не щадит апачей? Хуг! Я все сказал.
    Виннету умолк, отошел от нас в сторону и в сильном волнении уставился вдаль. Справившись с обуревавшими его чувствами, он вернулся к нам и уже без гнева обратился к Олд Дэту:
    — Я долго говорил, но мой брат — человек справедливый и признает, что я был прав. Однако сердце мое не жаждет крови, а душа моя милосерднее моих слов. Я надеялся, что команчи начнут переговоры о мире, но они не сделали этого, и я буду беспощаден. И все же я отправлю к ним человека, чтобы склонить их сдаться.
    — Я очень рад! — воскликнул Олд Дэт. — Так как и я виноват в том, что они угодили в ловушку.
    — Ты не должен укорять себя, я перебил бы их и без твоей помощи.
    — Знаешь ли ты, что ещё один отряд команчей направляется сюда?
    — Виннету пришлось пробираться между их отрядами, и он сосчитал команчей. Я уничтожу их так же, как и воинов Белого Бобра, если они не попросят пощады.
    — Тогда тебе следует торопиться, пока к команчам не подошла подмога.
    — Виннету ничего не боится, но он не станет медлить. Он прямо сейчас пошлет человека к команчам. Не согласится ли мой брат пойти к ним и склонить их к миру?
    — Я согласен. Скажи свои условия.
    — За каждого убитого апача они дадут пять лошадей, за каждого умершего у столба пыток — десять.
    — Это немного, но, с тех пор как в прерии появились белые, табуны мустангов встречаются все реже и реже.
    — Мы требуем вернуть нам наших женщин и детей и все, что они украли в наших вигвамах. Пусть команчи также назначат место, где встретятся вожди апачей и команчей, чтобы договориться о мире. Пока не будут выполнены все условия, команчи, которые должны были сегодня погибнуть, останутся нашими пленниками.
    — Мой брат добр и великодушен. Я согласен немедленно идти к команчам и передать его условия.
    Олд Дэт вскинул на плечо ружье, срезал с куста зеленую ветку — знак парламентера у индейцев — и исчез в узком проходе вместе с Виннету. Миссия его была небезопасной, но старый вестмен не испытывал страха.
    Через десять минут вождь апачей вернулся: переговоры начались, и ему оставалось только ждать, чем они закончатся. Он тем временем повел нас к табуну, где выбрал для нас по коню в подарок. Признаться честно, я до сих пор не видывал таких скакунов. Кузнецы долго ходили вокруг своих лошадей, похлопывали их, разглядывали и не могли налюбоваться. Негр радовался как ребенок рождественскому подарку и приговаривал:
    — Ох! Какой конь получить Сэм! Он черный, как Сэм! Мы очень подходить друг другу! Ох!
    Наконец через три четверти часа вернулся Олд Дэт, хмурый и озабоченный. Против моих ожиданий, команчи, по-видимому, не согласились принять условия Виннету.
    — Мой брат хочет мне поведать то, что я и так предвидел, — произнес Виннету при его появлении. — Команчи предпочитают умереть, но не просить о мире.
    — К сожалению, ты прав, — сокрушенно покачал головой вестмен.
    — Великий Дух не хочет спасения команчей и лишил их рассудка за то, что они напали на наши стойбища. По какой причине они отказались?
    — Команчи надеются победить вас в утренней схватке.
    — Ты сказал им, что сюда прибыли ещё пятьсот воинов апачей? Знают ли они, что мы оцепили всю долину?
    — Они не поверили и смеялись мне в лицо.
    — Их ждет смерть. Никто не сумеет им помочь.
    — У меня кровь стынет в жилах, когда я думаю о том, что за считанные минуты погибнет пять сотен молодых краснокожих воинов!
    — Мой брат мудр и справедлив. Виннету не знакомы ни страх, ни тревога, но когда он думает, что стоит ему подать рукой знак и раздастся залп из всех ружей, рука его начинает дрожать и наливается свинцом. Я попытаюсь сам уговорить их. Пусть Великий Маниту поможет мне открыть им глаза и просветить их умы!
    Я и Олд Дэт проводили Виннету к завалу, где вождь вскарабкался по лассо на тропинку и двинулся по ней в полный рост, не прячась, чтобы команчи могли видеть его. Не успел он сделать и двух шагов, как вокруг него стали свистеть стрелы, из которых, к счастью, ни одна не задела вождя апачей. Прогремел выстрел из ружья Белого Бобра, теперь принадлежавшего новоиспеченному вождю команчей, но Виннету спокойно шагал дальше, словно не заметив пули, расплющившейся о скалы рядом с его головой. Он остановился у огромного валуна и заговорил громко и внятно, затем поднял руку и обвел ею долину — по его знаку апачи, прятавшиеся в скалах, встали во весь рост, и мы увидели, как их много. На месте команчей даже безумец понял бы всю отчаянность своего положения, и это свидетельствовало в пользу Виннету, открывшего свои карты, чтобы дать врагам последний шанс на спасение.
    Внезапно Виннету умолк и бросился на землю. Мгновение спустя раздался гром выстрела.
    — Вождь команчей снова выстрелил в Виннету. Он пулей ответил на предложение сдаться, — с горечью заметил Олд Дэт. — Апач увидел, что в него целятся, и успел увернуться. Теперь очередь за ним. Смотрите!
    Так же внезапно Виннету вскочил на ноги, мгновенно вскинул свое серебряное ружье и выстрелил, почти не целясь. В ответ по долине прокатился вой команчей.
    — Виннету не промахнулся! Команчи снова остались без вождя, — сказал Олд Дэт.
    Тем временем Виннету снова выпрямился, поднял руку вверх и опустил её. Апачи подняли ружья, и свыше четырехсот стволов выплюнули горячий свинец в долину.
    — Пойдемте отсюда, джентльмены, — попросил со страдальческим лицом Олд Дэт. — Лучше не смотреть на это избиение. Даже мне, старику, становится не по себе, хотя я признаю, что команчи вполне заслуживают смерти. Вы сами видели: Виннету делал все, чтобы предотвратить кровопролитие.
    Мы вернулись к лошадям, и старик, забыв, что дареному коню в зубы не смотрят, долго и придирчиво осматривал своего нового скакуна. Знаток лошадей, обладающий «конским чутьем», он не нашел в нем изъянов, но и не выказал радости — по-видимому, его мысли были в долине, где гремели залп за залпом и раздавался победный клич апачей. Пять минут спустя все стихло, и Виннету вернулся к нам.
    — Великий плач пройдет по всем стойбищам и вигвамам команчей, — серьезно и без торжества произнес он. — Ни один из воинов не вернется домой. Великий Дух пожелал, чтобы мы отомстили за смерть наших братьев, и я не мог поступить иначе, потому что враги не захотели сдаться в плен. Но нет радости в сердце Виннету, и никогда больше глаза его не взглянут на эту долину. Мои воины завершат начатое мной дело, а я немедленно уезжаю с белыми братьями.
    Полчаса спустя мы мчались прочь в сопровождении Виннету и десяти хорошо вооруженных апачей.
    Мапими есть не что иное, как обширное плоскогорье, расположенное на высоте тысяча сто метров над уровнем моря и охватывающее две мексиканские провинции — Чиуауа и Чоауила. Со всех сторон, кроме северной, Мапими окружают отвесные известковые скалы, изрезанные многочисленными ущельями. Невысокие, пологие холмы покрыты песком или редкой травой, иногда встречаются одинокие деревья и чахлый кустарник. То тут, то там по пустынной равнине разбросаны скалы, а землю калечат глубокие трещины, что заставляет путешественника пускаться в объезд и давать крюк в милю, а то и более. Я ошибался, считая Мапими совершенно безводной пустыней: там есть озера, которые, хотя и пересыхают в жаркое время года, оставляют в почве столько влаги, что на их берегах хватает корма для лошадей.
    Мы направлялись к озеру, которое читатель вряд ли встретит на карте и которое называется Лагуна-де-Санта-Мария. Дорога петляла между скал, мы выбирались из одного ущелья, чтобы сразу же углубиться в другое, солнце появлялось из-за каменных стен только на короткие мгновения, иногда казалось, что мы повернули назад, и в конце концов я потерял направление. Уму непостижимо, как наши проводники находили верный путь в нагромождении скал.
    Уже под вечер мы добрались до Лагуны-де-Санта-Мария, хотя от долины, где произошла бойня, её отделяет расстояние в десять миль. После бессонной ночи долгое путешествие показалось особенно утомительным. Деревьев в окрестностях не было, и нам пришлось разбить лагерь в зарослях неизвестного мне кустарника, колючего и чахлого. Озеро наполовину высохло, и его неподвижная поверхность выглядела неожиданно грустно. Впереди простиралась холмистая равнина, на западе солнце садилось в горы, казавшиеся красными в его лучах. Земля ещё дышала дневным зноем, но ночью подул ветер, похолодало, и нам пришлось кутаться в одеяла.
    Ранним утром, все ещё дрожа от холода, мы пустились в дальнейший путь. Достигнув края плоскогорья, мы снова долго петляли по ущельям, спускаясь все ниже и ниже по головокружительным уступам, похожим на гигантские ступени.
    Опасность подстерегала нас на каждом шагу. Часто дорога превращалась в тропу, над которой видна была лишь узкая полоска раскаленного неба, а внизу зияла бездна с обломками скал, словно нагроможденными руками исполина. В небе кружили грифы, не оставлявшие нас ни днем, ни ночью. Если мы останавливались на ночлег, зловещие птицы садились рядом, чтобы утром взмыть в небо и сопровождать нас дальше, пронзительными криками напоминая о своем присутствии. Иногда в скальной расщелине мелькал силуэт шакала, ожидавшего, как и грифы, когда путешественник упадет без сил от истощения или свалится в пропасть.
    К полудню мы миновали опасный каменный лабиринт, выехали на травянистую равнину и вскоре обнаружили нужные нам следы: там проскакали десять подкованных и две неподкованные лошади. Однако, судя по отпечаткам копыт, этот отряд, чувствуя погоню, мчался без отдыха всю ночь и опережал нас на шесть часов.
    Солнце уже начинало скатываться с небосклона к горизонту, когда скакавший впереди Олд Дэт остановил коня и показал нам новые следы: отряд неизвестных нам индейцев на неподкованных лошадях двигался вслед за беглецами. Определить число краснокожих, преследующих солдат Хуареса, было невозможно, так как ехали они гуськом, один за другим.
    — Не нравится мне этот след, — проворчал Олд Дэт. — Встреча с краснокожими в Мапими не сулит нам ничего хорошего.
    — Мой белый брат прав, — подтвердил Виннету. — Все апачи ушли из Мапими, чтобы принять участие в сражении, и сейчас здесь могут бродить шайки враждебных нам племен.
    Поехав дальше, мы вскоре обнаружили место, где индейцы догнали белых. Судя по следам, оба отряда какое-то время вели переговоры, а затем, найдя общий язык, отпустили проводников-апачей и продолжили путь вместе.
    К вечеру равнина сменилась холмами, поросшими низким кустарником, среди которых вился небольшой ручей. Мы остановились на его берегу и напоили лошадей, а Олд Дэт, прикрыв ладонью глаза от солнца, долго осматривался.
    — Там, ниже по течению, я вижу две темные точки. Похоже, это койоты. Но почему эти бестии спокойно сидят и не убегают? Койоты — трусливые животные и при появлении человека спешат пуститься наутек.
    — Пусть мои братья помолчат, — перебил нас Виннету. — Я слышу чей-то голос.
    В тишине со стороны койотов до нас долетели слабые крики.
    — Человек! — воскликнул Олд Дэт, вскочил в седло и помчался на зов.
    Койоты при нашем приближении поджали хвосты и затрусили прочь. Посередине ручья из воды торчала человеческая голова, над которой висела туча комаров.
    — Ради всего святого, сеньоры, помогите! — раздался полустон-полумольба. — Я больше не вынесу этой пытки…
    — Что с вами? — спросил Олд Дэт по-испански, спрыгивая с коня. — Как вы оказались в воде? Что вы там делаете?
    — Меня закопали.
    — Тысяча чертей! Кто посмел закопать живого человека?
    — Индейцы и белые.
    Мы осмотрелись и действительно заметили следы тех, за кем гнались.
    — Джентльмены, за дело, — приказал нам вестмен. — Лопаты у нас нет, поэтому придется лезть в воду и откапывать беднягу руками.
    — Вы найдете лопату в ручье у меня за спиной. Негодяи бросили её в воду и присыпали песком.
    — У вас есть лопата? — несказанно удивился Олд Дэт. — Впервые вижу, чтобы человек отправлялся в прерию и брал с собой лопату!
    — Я гамбусино, старатель. У золотоискателей всегда при себе лопата и кирка.
    Мы нашли его лопату и принялись за работу. Дно ручья было песчаное, мягкое, и копать его было нетрудно. Негодяи вбили за спиной незнакомца кол и привязали к нему его голову так, что бедняга не мог наклониться. Солнце пекло немилосердно, жажда мучила его, но напиться он не мог. Связанный по рукам и ногам, освободиться он тоже был не в состоянии. Как только мы откопали гамбусино и сняли с него ремни, он потерял сознание.
    Когда золотоискатель пришел в себя, мы отнесли его в наш лагерь на берегу ручья. Переодевшись в сухую одежду и подкрепив свои силы куском жареного мяса, незнакомец рассказал нам о своих злоключениях:
    — Последнее время я работал старателем на приисках в горах, примерно в дне пути отсюда. Бонанса (Так горняки называют богатый рудный карман. В США это слово (американское произношение «бонанзе») приобрело специфическое значение: «выгодное предложение», «золотое дно».) там богатая, народу работает на ней много, и я подружился с одним человеком по имени Хартон…
    — Хартон? — неожиданно перебил Олд Дэт. — А как его полное имя?
    — Фред Хартон, он из Нью-Йорка, и ему уже под шестьдесят.
    — Он что-нибудь рассказывал вам о себе?
    — Он вдовец, жена давно умерла, а сын работает в Фриско. Вы знакомы с Фредом?
    Непонятное волнение охватило старика, глаза сверкали, на впалых щеках проступил багровый румянец. Усилием воли он взял себя в руки и продолжил расспросы, но уже обыденным, ровным тоном.
    — Я встречался с ним, но это было очень давно. Тогда фортуна улыбалась ему, он пустился в торговлю и разбогател. Вы что-нибудь слышали об этом?
    — Кое-что он мне рассказывал. Он выходец из порядочной и обеспеченной семьи, получил образование, со временем нажил капитал и открыл большой магазин, но его родной брат присосался к нему, как пиявка, и промотал его состояние.
    — А как звали этого негодного брата?
    — Генри.
    — Все сходится, ошибки быть не может. Очень надеюсь вскоре увидеть вашего товарища.
    — Боюсь, что вам больше никогда не свидеться. Негодяи, закопавшие меня здесь, увели его с собой, и жить ему осталось недолго.
    — Как все произошло?
    — Да я ведь и начал было рассказывать все по порядку, но вы меня перебили. Итак, непутевый брат пустил на ветер все состояние Хартона, но, как мне кажется, Хартон любит его и называет не иначе, как «бессовестный мальчишка». Знаете, как бывает: уж не повезет, так не повезет. Так случилось и с Хартоном: разорившись, он брался за любую работу, был рабочим, вакеро, гамбусино, но несчастья преследовали его, и он влачил нищенское существование.
    — Ему нельзя было браться за то, что он не умеет делать!
    — Легко сказать, сеньор. Тысячи людей занимаются тем, к чему меньше всего пригодны. А может быть, его брат тоже был когда-то золотоискателем, и он надеялся, что встретит его на одном из приисков?
    — Вряд ли. Если бы его брат был удачливым гамбусино, зачем бы ему понадобилось разорять Хартона? У него и так хватало бы денег!
    — Деньги быстро кончаются, особенно, если швырять их направо и налево, а негодяй был известный мот. Возможно, Хартон думал, что брат взял у него деньги на время и отправился снова попытать счастья на приисках. Как бы то ни было, Хартон в конце концов попал в Чиуауа и нанялся к моему хозяину. Там я с ним и познакомился. Золотоискатели — народ завистливый и недружелюбный, но он мне понравился, и мы с ним больше не расставались.
    — Как зовут вашего хозяина?
    — Дэвис. Мистер Дэвис, — сразу же поправился гамбусино.
    — Тысяча чертей! Сеньор, не говорите ли вы по-английски?
    — Так же хорошо, как и по-испански.
    — Будьте так любезны, перейдите на английский язык. Среди нас есть два джентльмена, не владеющих испанским, а ваш рассказ будет им очень интересен, — и Олд Дэт кивнул в сторону отца и сына Ланге.
    — Почему? Кто они такие? — спросил изумленный гамбусино.
    — Сейчас узнаете. Мистер Ланге, позвольте вам объяснить: этот человек старатель и работает на некоего мистера Дэвиса из Чиуауа.
    — Что вы сказали? Мистера Дэвиса? — воскликнул Ланге. — Да ведь это хозяин моего зятя!
    — Да вы не волнуйтесь так, сэр. Дэвисов и в Штатах и в Мексике пруд пруди, может быть, это другой человек.
    — Если вы говорите о Дэвисе-золотодобытчике, то здесь ошибки быть не может. В наших краях такой Дэвис один, — сказал гамбусино.
    — Да, это он! — не мог успокоиться Ланге. — Вы его знаете?
    — Мне ли его не знать? Я на него работаю.
    — Может быть, вы знаете и моего зятя?
    — Может быть, и знаю, да только сначала скажите, как его зовут.
    — Ульман.
    — Знаю, как не знать?! Он управляющий на рудниках, а скоро станет компаньоном хозяина. И дочку вашу знаю. Так вы, значит, решили её навестить? Ну тогда вам лучше ехать прямиком на прииски в горах, а не в Чиуауа. Ваш зять сам случайно наткнулся на жилу, и сейчас он там с семьей и с рабочими.
    — Что вы говорите! Ты слышишь, Билл?
    Но Ланге-сын онемел от радости и только кивал головой. Мы тоже радовались удаче наших друзей, один Олд Дэт хмурился и что-то ворчал себе под нос. Выждав, когда поутихли восторженные возгласы, гамбусино продолжил:
    — Мы с Хартоном помогли им обустроиться на бонансе, а сами подались в Мапими, в надежде, что нам тоже повезет. Три дня мы бродили по тем местам, но не нашли и следов золота. Наконец мы решили попытать счастья на ручье. Вот тут-то они нас и обступили. Человек сорок краснокожих из племени чимарико и десять белых.
    — Чимарра? Они очень воинственны, но предпочитают не нападать на белых. Странно. Что им от вас понадобилось?
    — Чимарра не друзья и не враги белых, поэтому никогда не знаешь, чего от них ожидать. Они немногочисленны и не решаются открыто выступать против поселенцев, но доверять им нельзя.
    — Тем более я не понимаю, почему на этот раз они решили напасть на вас. Вы чем-то их обидели?
    — Ни единым словом. Но у нас были хорошие лошади, оружие, провиант, инструменты и все необходимое для длительного пребывания в пустыне.
    — Понимаю, разбойники решили поживиться.
    — Они окружили нас и спросили, что мы здесь делаем. Мы не стали скрывать правду, индейцы обозвали нас ворами. Это их земля, сказали они, и все, что лежит на поверхности или спрятано в глубине, принадлежит им. Поэтому они потребовали, чтобы мы отдали им наше имущество.
    — И вы отдали?
    — Хартон отдал без спору, а я схватился за ружье, но краснокожие набросили на меня лассо и связали, а белые и не подумали вступиться за нас. Наоборот, они принялись расспрашивать нас о бонансе и как туда проехать. Я отказался говорить, и тогда они избили меня и закопали в ручье, а Хартона секли плетьми, пока он все не рассказал. Но все же бандиты не поверили ему до конца и взяли с собой как проводника, угрожая ему пытками, если он не приведет их к бонансе к завтрашнему вечеру.
    Я поражался: Олд Дэт, несгибаемый старый вестмен, никогда не терявший присутствия духа, пребывал в смятении! Голос его дрожал, а на лице застыла гримаса беспощадной решительности.
    — Вы уверены, что они направились к бонансе?
    — Я слышал, как они сговаривались напасть на лагерь старателей, перебить всех и забрать золото. Да и индейцам там будет чем поживиться: боеприпасы, оружие и многое другое.
    — Тысяча чертей! Лакомый кусочек для негодяев! Как далеко отсюда бонанса?
    — Они будут там завтра к вечеру, если Хартон не догадается провести их окольными путями. Я надеялся, что кто-нибудь освободит меня и я смогу уговорить моего спасителя помчаться к бонансе и предупредить о нападении. Сам я, увы, остался без коня.
    Старый вестмен молча смотрел вдаль, погруженный в раздумья. Мы не вмешивались в беседу, понимая, что все происшедшее имеет для него какое-то особенное, чуть ли не роковое значение.
    — Я бы предпочел тронуться в путь немедленно. Можете ли вы описать мне дорогу так, чтобы не заплутать ночью?
    Гамбусино отрицательно покачал головой.
    — Ночью, в темноте, вы обязательно собьетесь с пути и только зря потеряете время. Тем более, что найти бонансу трудно даже днем.
    — Так и быть. Подождем до утра. Насколько я знаю, золотоносные жилы выходят на поверхность в ущельях возле рек и ручьев. Опишите мне, где находится ваша бонанса.
    — Представьте себе ущелье среди высоких известковых скал — именно в их недрах заключены несметные богатства. Вокруг раскинулся густой высокий лес, деревья растут даже на скалах, из-под которых вытекает ручей. В длину ущелье более двух миль, но попасть в него можно лишь в том месте, где из него вытекает ручей, да и то проход там так узок, что в него едва-едва протиснутся два человека.
    — В таком случае два-три смельчака могут удерживать ущелье хоть месяц!
    — Скорее всего, да. Но есть ещё один путь в долину. Мистер Ульман, чтобы сократить дорогу, велел вырубить ступени в скале, поднимающейся уступами, и прикрыть их от чужих глаз поваленными деревьями. Таким образом, мы спускаемся вниз под пологом из стволов вековых деревьев, а сверху все выглядит так, словно на скалах лежит бурелом.
    — Он поступил опрометчиво. Любой увидевший ваш «бурелом» поймет, что его свалила рука человека. Пни и щепки сразу же выдадут вашу тайну.
    — Вы не найдете там ни одного пня и ни одной щепки. Мы подкапывали деревья и валили их вместе с корнями, а затем спускали на веревках на скальные уступы.
    — Неужели у Ульмана хватило людей для такой работы?
    — Сейчас у него работает сорок человек.
    — Но тогда ему нечего опасаться нападения. В такой крепости и с таким войском он устоит против тысячи разбойников. Есть ли у него связь с внешним миром?
    — Раз в две недели к нему приходит караван вьючных мулов. Он привозит все необходимое и увозит под охраной намытое золотое.
    — Есть ли охрана у прохода?
    — Только ночью, а днем в окрестностях бродит нанятый хозяином охотник. Он поставляет в лагерь дичь. Уж он-то никого чужого не пропустит.
    — Вы уже успели построить что-нибудь в долине?
    — Пока ещё нет. Мистер Ульман с семейством устроился в большой палатке. В палатке поменьше устроен склад продовольствия, а вокруг стоят шалаши, где живут рабочие. Оружия хватает: у каждого имеется двустволка и револьвер.
    — Добро пожаловать на бонансу, господа разбойники! — развеселился вдруг Олд Дэт. — Вам там готовят горячий прием! Но все же нам надо опередить их. Поэтому пора на боковую, иначе нам не выдержать завтрашней скачки.
    Несмотря на предыдущую бессонную ночь, я не мог сомкнуть глаз. Все мои мысли крутились вокруг Гибсона, которого, как я надеялся, поймаю на следующий день. Олд Дэт, против обыкновения, тоже не мог уснуть. Старик ворочался, вздыхал и что-то невнятно бормотал — видно, его растревожила встреча с гамбусино и его рассказ о Хартоне.
    Час спустя он встал, прислушался к ровному дыханию спутников и, убедившись, что все крепко спят, зашагал вдоль ручья. Индеец-часовой узнал его и не стал окликать. Прошло пятнадцать минут, полчаса. Старик не возвращался, и я, встревожившись, отправился за ним.
    Он стоял в десяти минутах ходьбы от лагеря и смотрел на луну. Густая, мягкая трава заглушала мои шаги, хотя я и не старался приблизиться незаметно. Видно, старик был погружен в глубокие раздумья, потому что только когда я подошел к нему, он резко повернулся и направил на меня револьвер.
    — Тысяча чертей! Кому и зачем понадобилось красться за мной? Хотите получить пулю?
    Судя по тому, что Олд Дэт не сразу узнал меня, его мысли были слишком далеко.
    — Ах, это вы! — воскликнул он наконец, словно с трудом очнувшись от тяжелого сна. — Еще немного, и вы получили бы пулю в живот. Я ведь на самом деле принял вас за лазутчика. Почему вы не спите?
    — Мне не дают покоя мысли о Гибсоне и Олерте.
    — Не тревожьтесь по пустякам. Завтра они будут в ваших руках. Но больше я вам ничем не смогу помочь. Мне придется остаться на бонансе.
    — Нам придется расстаться? Но почему? Это тайна?
    — Да.
    — Ну что же, я уважаю ваши чувства и не хочу надоедать вам. Я слышал ваши вздохи и подумал, что смогу чем-то облегчить ваши страдания, сэр. Простите меня, ради Бога. Спокойной ночи.
    И я повернулся, чтобы уйти. Но не успел я сделать и трех шагов, как услышал голос Олд Дэта:
    — Не уходите! Вы правы, я страдаю, глубоко и искренне. Я знаю, вы умеете молчать и не станете судить меня слишком строго, поэтому я расскажу вам, что меня гнетет.
    Он взял меня под руку и медленно повел вдоль ручья.
    — Что вы вообще думаете обо мне? — неожиданно спросил он. — Что вы думаете о человеке, которого зовут Олд Дэт?
    — Вы человек чести, за что я вас люблю и глубоко уважаю.
    — А случалось ли вам когда-нибудь совершить преступление? Я говорю не о непослушании или яблоках, украденных в чужом саду, а о настоящем преступлении, за которое надо отвечать перед судом?
    — Слава Богу, пока нет, и надеюсь, что и в будущем совесть моя будет чиста перед людьми.
    — Я вам завидую, сэр, вы счастливый человек. Совесть, ежедневно грызущая душу, — вот самое страшное и суровое наказание.
    Его слова и тон, которым он их произнес, тронули меня до глубины души. Безусловно, этот человек страдал, неизвестное мне преступление тяжелым камнем лежало на его сердце, иначе он не стал бы говорить с такой скорбью. Я молчал, зная, что никакие мои утешения не смягчат его боль. Прошло несколько долгих минут, пока он не заговорил опять:
    — Я доподлинно убедился, что высшая справедливость существует и что страшнее суда присяжных — суд, творящийся в душе человека и напоминающий днем и ночью о содеянном. Может быть, если я расскажу вам все, мне станет легче. Но почему именно вам? Несмотря на вашу молодость, вы снискали мое доверие и уважение, кроме того, я предчувствую, что завтра случится что-то, что помешает мне покаяться.
    — Что с вами, сэр? Неужели вы думаете о смерти?
    — Мне в самом деле кажется, что скоро я умру. Но меня пугает не это. Я должен успеть вернуть долги. Вы слышали, что гамбусино рассказал о некоем Фреде Хартоне? Что вы скажете о его брате?
    — Ветреный и беспечный молодой человек.
    — И только-то? Вы слишком снисходительны. Уверяю вас, беспечность хуже любого порока, так как злодея видно издалека, и все его избегают, а беспечные люди, как правило, приятны и благовоспитанны, и никто их, на свою беду, не сторонится. Поэтому беспечные люди опаснее. Вот и я никогда не был отъявленным злодеем, нет, я был лишь беспечным молодым человеком. Генри Хартон, разоривший своего брата, это… я!
    — Но ведь вы носите другое имя!
    — Конечно! Я опозорил свое имя, и мне пришлось взять другое. Еще при первой нашей с вами встрече я сказал, что матушка моя указала мне путь к счастью. Увы я поддался легкомыслию. Мне хотелось быстро и без трудов заработать миллионы, и я пустился в авантюры и вскоре потерял и наследство, и доверие компаньонов. Тогда я стал золотоискателем. В Калифорнии вспыхнула золотая лихорадка, я помчался туда, полгода рыскал по всем расщелинам, и удача улыбнулась мне. Но я уже стал страстным игроком и в считанные дни спустил в карты все: я поставил сто тысяч в надежде сорвать банк и удвоить состояние, и проиграл. Тогда я уехал в Мексику, где стал гамбусино. Мне снова повезло, и снова я все потерял за карточным столом. Я стал курить опий и превратился в живой скелет, хотя до этого у меня было телосложение не хуже вашего. Дальше так продолжаться не могло, люди сторонились меня, а собаки лаяли, стоило мне выйти на улицу. И тогда я случайно встретился с братом. Он узнал меня и взял к себе в дом. Лучше бы он отвернулся от меня и оставил подыхать в опиумном чаду! Он уберег бы себя от несчастья, а меня — от угрызений совести!
    Олд Дэт умолк. Мне стало жаль его.
    — Первое время я вел себя как подобает, — с горечью продолжил старик. — Брат поверил в мое исправление и предложил место в своем магазине. Но страсть к игре лишь притаилась во мне, чтобы в один несчастный день вспыхнуть с новой силой. Я взял деньги из кассы, хотел заставить удачу послужить мне! Я подделывал векселя, а деньги проигрывал в карты, и когда я понял, что мне никогда не отыграться и не вернуть брату деньги, трусливо сбежал. Фред оплатил поддельные векселя и стал нищим. Его жена не вынесла позора и умерла, а сам он забрал маленького сынишку и покинул Сан-Франциско. А я снова подался на поиски золота, напал на жилу, разбогател и вернулся, чтобы отблагодарить брата и помочь ему в беде, в которую сам же его и вверг. Но брата в городе уже не было. Страшное известие и запоздалое раскаяние заставили меня начать новую жизнь. Я забросил игру в карты, опий больше не курю, разве что изредка позволяю себе пожевать его с табаком. С тех пор я ищу брата по всем Соединенным Штатам, но безрезультатно, и только сегодня для меня блеснул луч надежды… Вот и все, что я хотел вам рассказать. Можете отвернуться от меня, я заслуживаю самого строгого осуждения.
    Он отпустил мою руку, сел в траву и закрыл ладонями лицо. Я стоял рядом, терзаемый самыми противоречивыми чувствами. В конце концов он вскочил на ноги, пристально посмотрел на меня и спросил:
    — Вы все ещё здесь? Разве я вам не омерзителен?
    — Омерзителен? Нет, мне искренне вас жаль. Вы много грешили, но и наказаны были по заслугам и в полной мере. Я не вправе осуждать вас, тем более, что вы чистосердечно раскаялись, а я и сам грешен, как все смертные, и не знаю, какие искушения готовит мне жизнь.
    — Вы правы, жизнь наказала меня в полной мере. Бог мой, разве существует что-либо громче голоса совести человека, осознающего всю тяжесть собственной вины? Я обязан вернуть долг чести и исправить зло, насколько это теперь возможно. Я наконец-то увижу брата, но у меня такое чувство, словно солнце для меня взойдет завтра уже не на этой земле… Однако я хотел просить вас об одной услуге.
    — Я готов на все, что будет в моих силах.
    — Вы знаете, что я повсюду таскаю за собой седло, даже тогда, когда у меня нет лошади. Поверьте, я делаю это не из чудачества, а потому, что я зашил в него бумаги, предназначенные для моего брата, и больше ни для кого. Если я умру до встречи с Фредом Хартоном, передайте ему мое седло и откройте ему секрет.
    — И это все?
    — Когда-нибудь вы обязательно поймете, как безгранично я вам доверяю. Не забудьте же о моей просьбе! А теперь ступайте. Я хочу побыть один и ещё раз перечесть книгу моих преступлений. Завтра, возможно, будет уже поздно. Спокойной ночи.
    Я побрел в лагерь и улегся, но смог уснуть только перед рассветом. Когда мы утром проснулись, Олд Дэт уже сидел в седле и поторапливал нас. Гамбусино чувствовал себя вполне сносно и согласился сопровождать нас. Один из апачей посадил его на коня у себя за спиной, и мы помчались по следу разбойников.
    После двухчасового опасного кружения по каменному лабиринту каньонов и горных тропинок мы выбрались на равнину. Еще через час гамбусино вдруг попросил нас остановиться, присмотрелся к следу и сказал:
    — Дальше ехать по следу бессмысленно. — В его голосе звучала радость. — Хартон увел шайку в сторону от прямой дороги. Пусть они кружат по прерии, а я поведу вас напрямик.
    Мы следовали на северо-запад. На горизонте виднелась темно-синяя полоса гор. Лошади скакали ровным галопом, без устали отмахивая милю за милей, и я не переставал изумляться их выносливости. К вечеру нам стали попадаться кусты и деревья, а вскоре мы въехали в лес. Долины перемежались с крутыми холмами и скалами. Огибая глубокий овраг, мы заметили узкую полоску вытоптанной травы.
    — След! — воскликнул гамбусино и спешился, чтобы внимательно разглядеть его. — Кто проезжал здесь?
    — Незачем слезать с лошади, чтобы увидеть, что здесь проехало полсотни всадников, — угрюмо заметил Олд Дэт. — Мы опоздали.
    — Вы считаете, что чимарра опередили нас?
    Виннету тоже спрыгнул с седла, прошелся по следу и сообщил:
    — Десять бледнолицых и сорок краснокожих. Они проехали здесь час тому назад.
    — Что вы скажете на это? — спросил Олд Дэт гамбусино.
    — У нас есть ещё шанс проникнуть первыми в долину, — ответил тот. — Негодяям придется потратить уйму времени на то, чтобы разведать местность.
    — Не считайте их дураками. Они просто-напросто силой заставят Хартона провести их в ущелье.
    — Но ведь индейцы нападают только ночью!
    — Не тешьте себя надеждами. Какого черта белым разбойникам дожидаться ночи? Плевали они на обычаи краснокожих. Готов держать пари, что к ночи лагерь на бонансе будет уже разграблен. Поэтому постарайтесь привести нас туда как можно скорее.
    Мы пришпорили лошадей и помчались бешеным галопом за гамбусино. Хартон, как мы поняли, повел разбойников к скрытым под искусственным буреломом ступеням, вырубленным в скалах, мы же торопились к естественному входу в ущелье. Мы пробирались в сгущающихся сумерках по лесу, рискуя сломать себе шею или налететь на острые, словно копья, сучья деревьев. Я отпустил поводья, полагаясь на чутье коня и указывающего нам путь гамбусино. Ветви хлестали меня по лицу, раздирая в кровь кожу и грозя выколоть глаза. Когда окончательно стемнело, нам пришлось спешиться и вести коней в поводу, держа револьверы на боевом взводе. И наконец мы услышали журчание ручья.
    — Мы уже у входа, — шепнул наш проводник. — Двигайтесь вдоль скалы, оставляя ручей справа.
    — Разве здесь нет часовых? — удивился Олд Дэт.
    — Охрану выставляют только после того, как лагерь уснет, а в это время проход ещё свободен.
    — Какая беспечность! — возмутился вестмен. — К тому же на прииске, где есть чем поживиться! Где этот проход? Темно, хоть глаз выколи!
    — Идите прямо, тропинка приведет вас к палатке.
    Мы двинулись вперед в кромешной тьме. Слева чернели высокие отвесные скалы, справа билась о камни вода. Пройдя самое узкое место, Олд Дэт, я и гамбусино встали во главе отряда. Вдруг мне показалось, что я увидел тень, мелькнувшую среди камней. Я молча остановил моих товарищей, но даже чуткое ухо Олд Дэта не услышало ничего подозрительного.
    — Мало ли что может померещиться в темноте, — шепнул гамбусино. — Правда, где-то рядом находятся ступени в скалах, но ночью вряд ли кто рискнет спускаться по ним. Или это был кто-то из рабочих, или вам просто померещилось.
    И мы тронулись дальше, не подозревая, какие страшные последствия будет иметь это маленькое и вроде бы малозначительное происшествие. Через несколько минут впереди забрезжил свет, пробивающийся сквозь полотняные стены палатки, послышались приглушенные голоса.
    — Подождите здесь остальных, — приказал проводнику привыкший повелевать Олд Дэт. — Пусть ждут нас у входа в палатку, а мы тем временем предупредим мистера Ульмана об опасности.
    В палатке, без сомнения, слышали топот копыт лошадей и наши голоса, но никто не вышел нам навстречу и даже не откинул полог.
    — Пойдемте со мной, сэр, — позвал меня старик. — Нас встретят с радостью, а я, грешный, люблю, когда меня принимают, как желанного гостя.
    Олд Дэт без колебаний и опасений распахнул полог палатки и вошел первым.
    — Это они! — раздался вдруг чей-то голос. — Смерть им!
    Прогремел выстрел. Старый вестмен ухватился обеими руками за грудь и медленно сполз на землю.
    — Мои предчувствия… Брат, прости… Олд Шеттерхэнд, помни — седло… — простонал он.
    — Ради Бога, сеньор Ульман, не стреляйте! — воскликнул я, бросаясь к вестмену. Но было уже поздно: пуля пронзила его сердце. — Да остановитесь же! Мы ваши друзья, с нами ваш тесть и шурин! Мы только хотели предупредить вас о нападении.
    Нацеленные на меня ружья дрогнули, но не опустились. В свете трех ламп, свисающих с потолка, я увидел десятка полтора решительного вида мужчин, во главе которых стоял молодой человек с открытым лицом.
    — Хартон, он из их шайки? — спросил он исхудалого оборванного гамбусино.
    — Он не из разбойников, мистер Ульман.
    — Да прекратите же! — воскликнул я, возмущенный недоверием. — Оставьте расспросы на потом. Мы друзья, но вот-вот сюда нагрянут враги. Вы Фред Хартон? Это вас захватила шайка белых разбойников и индейцев чимарра?
    — Да, но ему удалось бежать, — ответил за него мистер Ульман. — Он вошел сюда две минуты назад.
    — Значит, это вы проскользнули в проход перед нами? Я заметил вашу тень, но мои товарищи не поверили мне. Кто из вас стрелял? — спросил я, содрогаясь от мысли, что брат мог убить брата.
    — Я, — вызывающе ответил один из рабочих. — И пока не вижу, почему я должен сожалеть об этом.
    — Вы убили человека, спешившего спасти ваши жизни.
    Воцарилось молчание. Олд Дэт, мой товарищ, которого я успел полюбить, опытнейший вестмен, выбиравшийся из любых передряг, лежал пораженный в сердце совершенно нелепым выстрелом. Негр Сэм взял его на руки и, громко причитая, внес в палатку. За ним вошли отец и сын Ланге и сгорающий от нетерпения гамбусино. Зазвучали радостные окрики, в палатку заглянула молодая женщина с ребенком на руках и бросилась обнимать кузнецов из Ла-Гранхи.
    Как легкомысленно относимся мы к смерти ближнего! Пока все присутствующие радостно переговаривались, я успел спросить Хартона, каким образом ему удалось уйти от разбойников.
    — Я провел их к ступеням, вырубленным в скале, где они разбили лагерь. Разбойники связали меня и пошли на разведку, но, когда стемнело, мне удалось освободиться и бежать. Я видел вас, но принял за врагов и поспешил предупредить всех о нападении. Именно поэтому ваш товарищ, вошедший в палатку первым, и получил пулю.
    — Лучше бы чимарра покрепче затянули узлы. Останься вы в плену, страшное несчастье не произошло бы. Но, судя по вашим словам, негодяи могут появиться здесь с минуты на минуту. Неужели вы предполагаете отсидеться в палатке?
    Мистер Ульман мгновенно понял, что ему грозит, и охотно передал мне бразды правления. Я распорядился отвести наших лошадей в глубь долины, апачи заняли места за палаткой, рядом с ними залегли старатели, люди тертые и не робкого десятка. К ручью подкатили бочку керосина и вышибли дно, чтобы в любой момент можно было зажечь горючее и осветить всю округу.
    Пятьдесят честных людей готовились встретить полсотни разбойников. Силы были равны, мы были лишь несколько лучше вооружены. Несколько старателей направились в сторону прохода, чтобы заранее уведомить нас о приближении неприятеля. Женщин отвели в безопасное место, и в палатке остались только я, Виннету, оба Ланге и Ульман. Прошло полчаса напряженного ожидания, и вот один из старателей, посланных в разведку, вернулся и сообщил, что к нам идут двое белых, желающих говорить с мистером Ульманом. Я и Виннету немедленно спрятались за пологом.
    Каково же было мое изумление, когда в палатку вошли Гибсон и Олерт. Гибсон представился географом по имени Гавилан. Он якобы исследовал с товарищем местность, надеясь в будущем составить карту, но товарищ заболел, и им потребовалась помощь. К счастью, они встретили гамбусино, некоего Хартона, и узнали, что в ущелье есть люди. Поэтому они просят мистера Ульмана позаботиться о больном.
    Не задумываясь, насколько правдоподобно лжет Гибсон, я вышел из-за полога.
    — А чем больны индейцы, с которыми вы сговорились напасть на лагерь? — спросил я.
    В первое мгновение Гибсон оцепенел от неожиданности, но быстро пришел в себя.
    — Негодяй! — воскликнул он. — Я отучу тебя охотиться на честных людей!
    Он схватил ружье и хотел было ударить меня прикладом, но я толкнул его, и потерявший равновесие Гибсон промахнулся. Удар пришелся по голове Олерта, и тот замертво рухнул на землю. На шум прибежали вооруженные старатели.
    — Не стреляйте! — крикнул я, желая взять Гибсона живым. Но было поздно: грянул выстрел, и Гибсон с пулей в голове упал к моим ногам.
    По-видимому, выстрел был условным знаком, так как вдруг раздался вой индейцев, атакующих лагерь. Ульман и старатели бросились наружу, а я наклонился к Олерту, без движения распростертому на земле. Прижав ухо к его груди, я услышал, что сердце поэта бьется.
    Оставив лежащего без сознания Олерта, я выбежал из палатки, чтобы принять участие в сражении, но моя помощь уже не понадобилась. Неожиданно «горячий» прием обескуражил разбойников, и они метались среди шалашей старателей в поисках укрытия. Кто-то из нападавших ещё пытался сопротивляться, но уже было ясно, на чьей стороне победа.
    Спустя десять минут все было кончено. Вместе со старателями вернулся и Хартон. Он ещё и не подозревал, что потерял брата, так и не успев его найти. Я взял его под руку и отвел в сторону, где мы могли поговорить без помех.
    Хартон рыдал, как ребенок, не стыдясь слез. Он просил меня ещё и ещё рассказывать о брате, которого горячо любил и которому давно простил все его прегрешения. Затем мы встали у тела Олд Дэта и до утра читали заупокойные молитвы.
    Ранним утром мы взяли седло Олд Дэта, уединились в палатке и вспороли его по швам. Внутри лежал тонкий и невзрачный бумажник, в котором мы нашли ценные бумаги. Умерший оставил брату значительную сумму денег на счетах в банке, но, самое главное, среди бумаг мы обнаружили карту с планом месторождения золота в Соноре. С той минуты Фред Хартон снова стал состоятельным человеком.
    Олерт был жив, но никак не мог прийти в себя после удара прикладом, из-за чего нам пришлось остаться в лагере старателей. Мы с почестями предали тело Олд Дэта земле и поставили на его могиле большой, высеченный из камня крест. Хартон сердечно попрощался с нами и отправился на север. Виннету тоже решил вернуться домой со своими воинами, а негр Сэм уехал в Чиуауа выполнять поручение сеньора Кортесио.
    Через неделю и я сумел доставить Олерта в Чиуауа и поручил его заботам брата преподобного Бенито, монаха, слывущего лучшим врачом в северных провинциях Мексики. Как я и надеялся, ему полностью удалось излечить Уильяма, как тело, так и душу. Тем временем я известил отца, и тот сообщил мне, что лично приедет за сыном.
    С каждым днем состояние Уильяма Олерта улучшалось. Он теперь и слышать не мог слова «поэт», а самое главное — вспомнил всю свою жизнь до того момента, как Гибсон его похитил. В один прекрасный день, когда я, брат Бенито и Уильям беседовали и строили планы на будущее, в комнату вошел мужчина преклонного возраста. С радостным криком Уильям бросился на шею отцу.
    Понадобилась неделя на то, чтобы я сумел во всех подробностях рассказать Олерту-старшему историю погони за Гибсоном. Сидя в удобном кресле, я живописал наши приключения. Увы, нам так не хватало Олд Дэта — мужественного и честного вестмена…


Оглавление - Глава 5