Глава 3

На третье утро после поражения Брэддока индеец с вороньими перьями забрал с собой Георга. Перейдя мост, они направились вдоль берега, на склоне которого стояли только голые остовы хижин. На утоптанной земле лежали кучи золы, куски дерева, обрывки кожи и обглоданные кости. Большинство воинов уже покинуло лагерь.
На мелководье у берега покачивались две лодки-каноэ; каждая из них была раза в три длиннее взрослого человека и перетянута посредине перекладиной, похожей на ручку корзины. У лодок собралась группа индейцев. Женщины стояли по колено в воде и укладывали в каноэ большие свертки древесной коры, котлы, посуду, топоры, оружие и мешки. Мужчины удерживали лодки, не давая им перевернуться во время погрузки.
Повинуясь безмолвному приказу, Георг вошел в первую лодку. Его нога все ещё болела; он, оказавшись между двумя свернутыми рулонами, зашатался, лодка покачнулась, женщины завизжали. В ту же секунду индеец с ястребиным носом ударил его коротким веслом так, что мальчик растянулся во весь рост и упал в воду. Слезы брызнули у Георга, но вода скрыла их.
— Ты должен сразу же сесть, — проворчал его знакомый и помог снова забраться в каноэ.
В своем тяжелом горе мальчик едва ощущал тепло июньского солнца, просушивающего его одежду, и только лодка привлекла его внимание. Борт каноэ, обшитый досками, казался толстым, на самом же деле был из тонкой, как бумага, коры, которую поддерживали деревянные поперечины и изогнутые ребра-шпангоуты. Не удивительно, что такая легкая, как перышко, лодка была неустойчива. Но откуда же он мог знать об этом раньше?!
Мучительный страх перед предстоящей смертью на костре не покидал пленника, и все окружающее едва доходило до его сознания. Зелень гористого берега, отражавшаяся в реке, раскаленный полдень над блестящей водной поверхностью с её частыми изгибами, прохлада на привалах в ивовых и тополевых зарослях, сверкающая гладь реки, во сто раз более широкой, чем Юниата, однообразно чередовались изо дня в день. Все дальше и дальше позади оставался Рейстоун.
Вечерами, прикрывшись одеялом, мальчик плакал. Пока его не одолевал сон, мысли его блуждали среди необозримых лесов и гор в поисках родного дома, который за тысячами горизонтов становился все меньше и меньше. Огромные переходы по реке гасили ещё теплящуюся надежду на возвращение. Ничего другого не оставалось, кроме желания сохранить жизнь, а она беспомощному созданию казалась потерянной каждый раз, едва наступал вечер и между кустарниками и камышами на берегу зажигались костры привала. «Слава богу, сегодня мы ещё прожили!» — думал он поутру, и жизнь длилась ещё один день. О том, что угрожало ему в конце путешествия, он боялся даже думать.
Однажды утром флотилия свернула в приток; берега постепенно суживались. Три дня боролись с течением гребцы. На носу и на корме кану стояло по одному мужчине. Они гребли короткими веслами; удивительно, как долго может занимать такое неудобное положение индеец, как ловко он обходит плывущие вниз по течению стволы деревьев со спутанными ветвями.
Но вот теперь реку окружили луга. Неожиданно берега приподнялись и развернулись в широкую долину, стремясь достичь леса, синеющего вдали над террасой.
В полдень четвертого дня пути Георг заметил, что его спутники оживились; возгласы летели от одной лодки к другой, и весла быстрее опускались в воду. На правом берегу показалась сочная зелень маисовых полей. Между деревьями проглядывали сделанные из коры хижины. Такие хижины Георг видел уже и вчера и посматривал на них с бьющимся сердцем. Теперь поля тянулись бесконечно. Зелень разнообразных оттенков блестела среди стеблей: пятнами разбросана была широколистая тыква, появились полоски табака и целые ряды подсолнечника. Большая роща сливовых деревьев росла на ближайшей возвышенности.
У Георга замерло сердце, потому что лодки повернули к берегу. Из-за отлогого пригорка показались две остроконечные хижины. Пронзительный звук понесся с лодок, и такой же ответный доносился с берега.
Женщины и дети спешили навстречу. Это было многоцветное смешение вышитых узоров рубашек и накидок, матово блестящих серебряных подвесок и украшений на темно-коричневой коже и желтых обручей на — голых руках. Черные волкоподобные собаки мчались со всех сторон с громким лаем. Среди этого шума нельзя было различить человеческой речи. Под смех и крики ликования лодки были разгружены, вытащены на берег и перевернуты. С любопытством все посматривали на незнакомого мальчика, но никто не подошел к нему, и даже дети держались в стороне.
Беспомощный в этой суматохе, глубоко несчастный Георг стоял до тех пор, пока знакомый индеец с ястребиным носом не подвел его к довольно полной женщине. Они обменялись несколькими словами. Индианка взяла испуганного мальчика за руку и пошла с ним к дому.
Георг бросил на неё осторожный взгляд и удивился. Впервые за много дней он увидел чистое, не раскрашенное лицо; кожа отливала естественным коричневым цветом загара. И среди раскрашенных спутников эта женщина показалась ему единственным человеком из плоти и крови.
Индианка, должно быть, почувствовала неожиданную радость мальчика. Она обратилась к нему и сказала что-то мягким грудным голосом, но он, к сожалению, ничего не понял. Теплый и ласковый взгляд женщины лучше слов выражал добрые намерения.
Между низким лбом и широкими щеками индианки светились темные глаза, а толстый нос и двойной подбородок выражали такую доброту, что волна доверия разлилась в душе запуганного мальчика. Он крепче ухватился за мозолистую жесткую руку и прижался к своей проводнице. Ведь все-таки он был девятилетний мальчик, ребенок, почувствовавший себя в безопасности. Гнетущие мысли о предстоящей мучительной смерти улетели, как улетает стая черных воронов.
За дверью дома, куда они вошли, в полутьме лишенного окон помещения неожиданно пропал солнечно-лучистый полдень. Георг шел позади женщины ощупью, словно слепой крот, крепко держась за её голубую блузу-рубашку, доходящую до колен. Скоро его глаза начали привыкать к полутьме, в которую проникали, переплетаясь с отсветами горящих в очагах дров, лучи света из многочисленных отверстий в крыше.
Мальчик увидел себя в широком коридоре, проходившем через весь дом. На противоположном конце его была вторая дверь, по правую и левую стороны
— маленькие каморки, очень похожие на стойла для лошадей в конюшнях Рейстоуна, но только значительно более низкие. Через каждые шесть-семь шагов в очагах горел огонь. Легкий ароматный запах дерева наполнял воздух.
У второго очага женщина остановилась и кивком указала Георгу, что ему нужно войти в каморку, расположенную направо. Еще полный смущенья, мальчик последовал её указаниям, но споткнулся, так как массивный порог отгораживал каморку от прохода, идущего посередине дома. Провожатая успела ловко ухватить мальчика за куртку и не дала ему упасть, затем посадила его на широкую низкую скамейку, которая шла вдоль стен каморки. Он почувствовал под собой какую-то мягкую шерсть и ухватился рукой за космы медвежьей шкуры.
Индианка протянула руки в отверстие низкого потолка. Опорные брусья потолка были только частично застланы досками или кусками коры, и это позволяло удобнее пользоваться чердаком. Вероятно, чердак был заставлен разной утварью, потому что женщина оттуда сняла плетеную корзину. Послышался стук ножа и мисок, и мальчик почувствовал в своей руке маисовою лепешку, намазанную салом.
Ничто не оставило такого отчетливого следа в его памяти о первом дне в поселке Луговой Берег, как этот ломоть хлеба с медвежьим салом, который ему дала его приемная тетка Круглое Облако. Поселок был расположен у реки, носящей красивое название Оленьи Глаза.
Из котла, висевшего над очагом, женщина наполнила миску и поставила её рядом с мальчиком на скамейку. Потом она порылась в корзине, ища что-то, и, не найдя, несколько раз крикнула:
— Малия! Малия!
В коридоре появилась девочка, немного старше Георга. Она вбежала в каморку и, приняв участие в поисках, нашла пропавшую вещь — деревянную ложку, похожую на лопаточку.
Георг занялся содержимым миски, но с обильной едой — маисовой кашей и мясом — не так-то легко было справиться, широкая лопаточка едва влезала в рот, да и вытащить её было нелегко, а ручка ничем не напоминала ручку обычной ложки. У огня он увидел, что ручка заканчивалась искусно вырезанной птичкой. Девочка, желтая рубашка которой казалась светлым пятнышком в царившем полумраке, внимательно наблюдала за Георгом, но он почти не отрывался от еды и не обращал на неё внимания.
В коридоре послышались шаги. Пробежали дети, к котлу подкрадывалась собака… Приглушенный разговор в соседней каморке, казалось, становился все тише и тише…
И Георг словно провалился в темную пропасть. Напряжение и возбуждение прошедших дней завершились глубоким сном. Он уже не почувствовал, как кто-то заботливо подсунул ему под голову шкуру.
Ритмичное постукивание разбудило мальчика. Он прислушался к мягким двойным ударам, доносившимся снаружи.
Георг ломал себе голову: что бы это могло быть? И где же он находится? Перед ним горел дрожащий огонь и голубоватым облачком, через отверстие в крыше, уходил дым. Рассеянный дневной свет проникал в помещение. Мальчик посмотрел вверх. С брусьев потолка свешивались связки трав, какие-то сушеные листья и толстые нитки из жил животных. Между балок, поддерживающих крышу, был виден чердак. Над половиной каморки потолка не было. Разве не отсюда вчера вечером индианка сняла миску и ложку с птичкой на конце рукоятки?
Постепенно в памяти все восстановилось путешествие на лодках окончено. Он прислушался, но в доме, казалось, ничто не шевелилось. Георг встал, пробрался по проходу к двери и выглянул наружу. Перед домом он увидел свою благодетельницу с какой-то другой женщиной. Они стояли около высокой выдолбленной колоды-ступки и по очереди ударяли в неё деревянным пестиком «так-так, так-так». Пестик в средней своей части был заметно уже, чтобы его удобнее было держать в руке. Георг невольно подумал о яичных часах, которые он видел у тетки Рахиль. Да, этот пестик выглядел как вытянутые песочные часы.
Он вернулся в дом, сел на высокий порог и, полный любопытства, стал ощупывать стены. Очевидно, весь дом состоял из больших кусков коры, целых пластин, плотно привязанных к опорным брусьям. Нигде не было видно щелей; пласты коры были плотно сшиты друг с другом. Все было совсем иначе, чем в его родном доме, где щели между бревнами забивались мхом, и все-таки стены не были так плотны. На одно мгновение его мысли перенеслись в Рейстоун. Где же его родители?
Стуки смолкли. Вскоре показалась в коридоре голубая блуза и белая налобная повязка женщины. Прозвучали добрые и ласковые слова. Под котлом затрещали подброшенные в огонь свежие ветки. Георг задумчиво смотрел на поднимающийся вместе с дымом пар и думал о вкусной маисовой каше и мясе. Как же он должен называть эту добрую индианку? Лучше всего «тетей», хоть она и не была ему настоящей теткой.
Но, прежде чем взяться за миску, индианка жестом показала, что он должен раздеться. Он снял куртку и штаны, а она надела ему повязку на бедра и стала натирать его какими-то цветными мазями из разных берестяных коробок. Мальчик попытался с ней заговорить, но ответа на незнакомом языке он не понял. Окончив натирание, она взяла его за руку и повела к двери.
Георг даже не заметил радостного, сверкающего утра. При виде нескольких десятков индейцев, стоящих на берегу реки, скованность, которую он испытывал во время всего пути, снова охватила его. Лица индейцев блестели от свежей раскраски, а в пучки волос на голове были воткнуты пестрые перья. На плечах мужчин — ярко-красные и голубые солдатские куртки.
Но мальчику над этим не пришлось долго задумываться. Три девочки его возраста подбежали к нему и потащили к воде.
Не было произнесено ни слова. Пленник оглядывался, ища помощи у своей благодетельницы, но не видел её. Он сопротивлялся изо всех сил, упирался ногами в песок и ложился на спину, но девочки тащили его все ближе и ближе к реке, пока не оказались по пояс в воде. Мальчик дрожал от страха. «Они хотят меня утопить!» — подумал он и стал ещё энергичнее вырываться. Георг вертелся и отбивался, а девочки толкали его со всех сторон, стараясь окунуть с головой. За шумом и криками он не слышал громкого смеха, раздававшегося с берега. В отчаянии Георг уже прикидывал расстояние до другого берега и соображал, сможет ли он, собрав последние силы, переплыть реку, но в этот момент до него долетели слова:
— С тобой ничего не случится!
Мальчик удивленно оглянулся. Кто же это здесь говорит по-английски? Это была та девочка, которая прибежала вчера вечером и которую тетя называла Малией.
Георг не оказывал больше сопротивления и дал себя окунуть, а когда он вынырнул, чтобы подышать, девочки принялись его мыть, вертеть и, наконец, окатили водой. И теперь он сам подпрыгивал и брызгался. Краска, которой было покрыто его тело, бесследно отмылась. Наконец девочки вывели его на берег и вся компания направилась к отдельно стоящей хижине.
Эта хижина тоже была сооружена, или, лучше сказать, сшита, из больших пластов коры. Внутри было одно-единственное невысокое, но просторное помещение, посредине которого горел огонь. И там он увидел свою «тетю»! Вдоль стен молча стояли мужчины. Девочки обтерли Георга большими пучками перьев, а тетка помогла ему надеть новые, совершенно необычные одежды. Прежде всего он получил пару кожаных легин, туго облегавших ноги, потом узкий длинный платок, который пропускался между ног под кушак и свисал спереди и сзади, и, наконец, рубашку из красной материи и пару мокасин с ярко расшитыми отворотами.
Новая одежда преобразила Георга в молодого индейца; он сел у огня на сплетенную из тростника циновку. Все присутствующие мужчины также присели вокруг костра, зажгли свои трубки и молча закурили.
Когда мальчик обвел взглядом этот серьезный и торжественный круг людей, он невольно остановился на индейце в голубом солдатском кителе.
Ведь это тот самый индеец с ястребиным носом, который ударил его веслом и доставил сюда к тете. Георг украдкой стал внимательно всматриваться в него. Эти близко расположенные глаза, ястребиный тонкий нос, — разве они не были ему уже знакомы? Два круга на щеках, отливающие оловом, вместо обычных для этого человека двух черных полос на лице, не могли обмануть его. Это лицо с резкими чертами он так скоро не забудет.
Вождь-воин с шестью большими орлиными перьями в волосах вручил Георгу небольшой томагавк и кожаный мешочек, в котором был трут, кресало и кремень. После этого он заговорил, а знакомый Георга, индеец с ястребиным носом, переводил на ломаном английском языке фразу за фразой, по-прежнему не произнося «р».
— Мой сын, теперь ты плоть от нашей плоти, твои кости от наших костей. С этого дня ни одной капли крови белых не осталось в твоих жилах. Отныне ты принят в семью ирокезов; так бледнолицые называют сыновей Длинного Дома. И с этого часа ты сын среди наших сыновей. Мы любим тебя, и мы обязуемся помогать тебе, защищать тебя, как каждого из сыновей Длинного Дома.
Страх Георга перед возможным сожжением на костре совершенно пропал. По окончании церемонии мальчик вместе со всеми сытно поел.
Когда к полудню он с теткой и Малией возвращался в дом, то уже смело и уверенно смотрел на все, что окружало его.
У дома была двускатная пологая крыша. Доски и брусья сжимали стены из коры, образуя со всех сторон навес. Над входной дверью красной краской была нарисована большая черепаха.
Георг не поверил своим глазам. Он снова представил себе лежащий на столе родительского дома топор и быстро взглянул на рукоятку своего маленького томагавка. Да, и на нем блестел нарисованный свежей краской овал с шестью точками по краю. Сомнений не было. Смущенно он переступил порог Длинного Дома, который отныне должен был считать своим.
Он находился в семье ирокезов из рода Черепах.

Оглавление - Глава 4